Северинец: В зале шум. Вижу, Олечка закрывает лицо ладонями
Павел Северинец в своём фейсбуке рассказал, чего добился вскрытием на Окрестина.
«В первые дни казалось: абсолютно ничего.
Все тот же карцер без воды, все тот же мрачный тюремный распорядок, только насмешливое и испытательное ожидание со стороны администрации: ну, ладно, порезался, а дальше что?
А дальше было вот что.
Юридически меня держали на Окрестина на «сутках». После акций за независимость конца 2019 года на мне «висело» еще несколько протоколов, и, давая по 15 суток по каждому, режим просто удерживал меня в тюрьме до «выборов» 2020 года.
Но эти «сутки» еще нужно было дать. А вокруг — пандемия коронавируса. Поэтому «судили» по скайпу. И вот через несколько дней после того вскрытия, 18 июня утром, меня ведут в следственный кабинет, где стоит компьютер — на тот самый судебный скайп.
Завели, посадили перед компом, подключились, и вот мы в суде Фрунзенского района Минска. Вижу, полный зал людей. Олечка, друзья, адвокат Татьяна. И вижу себя на экране в зале. Ага, мы в эфире. Судья начинает задавать свои дежурные вопросы, а я начинаю рассказывать, в каких условиях держат меня и Олю Миколайчик.
Милиционеры начинают экать, кашлять, выпучивать глаза на меня, но — суд, процедура! А судья, видимо, в прострации перед полным залом, молчит себе.
— Поэтому мне пришлось в знак протеста резать себе руку, — бодро заканчиваю я и сую прямо в экран компьютера порезанный локоть.
В зале шум. Вижу, Олечка закрывает лицо ладонями. Сотрудники со страшными глазами молча показывают: ну все, тебе хана. Судья приходит в себя, путано доводит «административный процесс» до нужных 15‑ти суток. Хлопает крышка компа, и меня ведут обратно в карцер.
Буквально через полчаса началось. Слышу, грохают по коридору ботинки — бегут, шум и гам. Целая группа захвата врывается в карцер, раздевают, ощупывают, в рациях команды — «Ведите в кабинет начальника, быстро!»
Забегали, как тараканы, думаю. Вот какие вы проворные, когда подгорает!
Ведут к начальству, а там сплошной бедлам. Толпа людей в погонах. Полковники, малиновые лампасы, Главное управление внутренних дел по Минску, телекамеры…
И начальник Окрестина, которого просто колотит.
— Руки покажите!
Показываю.
— Вы знаете, что с вами сейчас будет?!
— И что? — говорю на кураже. — Вы мне наконец окажете медицинскую помощь?
— Окажем, окажем тебе медицинскую помощь! — выдавливает сквозь зубы.
В случае вскрытия заключенного по специальному протоколу направляют на психиатрическую экспертизу, и я это хорошо знал. Так, думаю, ясно, повезут в «Новинки», все ж лучше, чем в этой бетонной коробке без воды.
Но гувэдэшное начальство, которое клубилось в коридоре и кабинетах, решило иначе.
Уже после я узнал, что из зала суда кто-то отправил медиа сообщение, будто я резал вены, хотя я точно сказал — «резал руку». Про вены мгновенно подхватили, написали о попытке самоубийства. А в этот же самый день задержали и Бабарико, поэтому информация хлынула, как бензин в огонь. Люди вышли на улицы.
А у меня сняли на камеру неповрежденные запястья и дали милицейское объяснение, что никаких вен Северинец не резал.
Конечно, в тот же день шурупы, которыми я полосовал руку, начисто срезали и зашлифовали.
В камеру начали ежедневно давать пластиковую бутылку с водой. Краны так и не включали до самого августа (думаю, насчет перекрытия кранов было все-таки «высочайшее повеление», поэтому просто включить побоялись).
Начали выводить на час во дворик, причем начальство снимало мой вывод на телефон — мол, смотрите, на прогулку его водим (видимо, снимали для европейских дипломатов).
И, наконец, спустя несколько дней даже разрешили передать мне передачу (в карцер, Карл!).
Подтвердилось простое правило: вскрытие работает только тогда, когда о нем знают на воле. Если же информация не вышла за стены тюрьмы — она будет похоронена там навечно.
И порой — вместе с заключенным», — написал Павел Северинец.