Денис Дудинский посетил 100 стран — рассказывает, какие впечатлили его больше всего. Но самую желанную страну он приберегает на потом
Сегодня у Дениса Дудинского за плечами сто посещённых стран. Он жил среди африканских племён, переходил джунгли Дарьенского пробела и сидел на берегу Амазонки в городе, о котором мечтал ещё маленьким. Но в главную страну со своей детской карты мира он до сих пор не едет: хочет оставить себе место для мечты.
Ведущий Денис Дудинский посетил 100 стран. Фото здесь и дальше: архив собеседника
О любимых местах в Беларуси, путешествиях в одиночестве и странах, которые удивили его больше всего, Денис Дудинский рассказал «Нашай Ніве».
«В детстве проще было полететь на Луну»
— Когда мне было лет пять или шесть, первой взрослой книгой, которая попала мне в руки, был «Таинственный остров» Жюля Верна. Сначала бабушка читала мне её вслух, а потом я продолжил уже сам. Это было мое первое знакомство с приключениями, путешествиями, далекими странами, джунглями и островами, — рассказывает Дудинский.
Потом были другие книги Жюля Верна, «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо, фильм «В поисках капитана Гранта». А окончательно «добили» книги польского писателя Альфреда Шклярского о Томеке Вильмувском.
— Это были 1980-е. Тогда проще было полететь на Луну, чем поехать путешествовать. Люди, которые съездили в Болгарию, Чехословакию или Югославию, были какими-то богами. У них на несколько месяцев вперед хватало историй о том, как они побывали за границей.
Именно с книгами о Томеке Вильмувском связано и одно из его главных детских мечтаний.
— Я всегда хотел попасть в Икитос. Это город в Перу, в самом сердце Амазонии. Туда не ведут дороги — можно только доплыть по Амазонке или прилететь самолетом. Я прочитал про него еще в детстве в книге Вильмувского, которую теперь перечитываю на польском.
Спустя много лет он все же добрался туда.
— Я сел на берегу Амазонки, открыл бутылку пива и понял: я не подвел того мальчика. Я обещал себе, что когда-нибудь увижу этот город. И увидел.
«Твоя голова — это кастрюля супа, набитая впечатлениями»
Часть своих путешествий Дудинский совершал один. Говорит, что в этом есть особенное удовольствие.
— Всё, что ты видишь, что решаешь, каждый твой следующий шаг принадлежит только тебе и зависит только от тебя.
Даже в путешествиях с друзьями или близкими людьми приходится искать компромиссы.
— Другу захотелось выпить пива — и ты сидишь с ним полчаса. Кто-то хочет встать в восемь утра, а ты хотел бы поспать до десяти. Когда же ты один, то делаешь только то, что хочешь сам.
Особенно ценными он считает моменты, когда остаётся наедине с местом.
— Ты сидишь на Мачу-Пикчу и никому не говоришь: «Посмотри, как тут круто». Ты просто пропускаешь всё через себя. Вспоминаешь историю этого места, думаешь о людях, которые здесь жили, ходишь по этим улицам. И всё это принадлежит только тебе.
Не менее важна, по его словам, и дорога назад.
— Когда едешь туда, то живешь ожиданием. А когда возвращаешься, впечатлений столько, что их невозможно сразу осмыслить. Твоя голова — это такая кастрюля супа, набитая не супом, а впечатлениями.
Обычно после таких поездок, говорит Дудинский, люди становятся молчаливыми.
— Если туда мы едем болтливыми и весёлыми, то назад все сидят с таким взглядом в никуда. Ты настолько переполнен всем увиденным, что просто молчишь.
«Кто сейчас может вспомнить, что есть в Монголии?»
На вопрос о странах, которые вызвали наибольший вау-эффект, Дудинский отвечает почти сразу: таких было две — Марокко и Монголия.
— Кто-то мне сказал: «Поехали в Марокко». А для меня Марокко было… Ну, читал про него, но представлялось что-то вроде Египта. Я и думал: ну Марокко и Марокко. Да ещё и далеко ехать, Северная Африка.
Одна из моих любимых стран сегодня — это Марокко. Причём там есть всё. Например, заснеженная гора Тубкаль, самая высокая гора Северной Африки. Мы туда ходили, в кошках, всё как положено.
Особенно ему запомнился город Эс-Сувейра.
— Один из моих самых любимых городов вообще в мире. На берегу океана, холодного океана. Белые домики.
Дудинский вспоминает также трёхдневный конный поход вдоль Атлантического океана.
— Когда ты галопом под солнцем по берегу Атлантического океана летишь на коне — это что-то невероятное.
Не меньшим открытием стала и Монголия.
— Кто сейчас может вспомнить, что есть в Монголии? Более того, там только два более-менее больших города — Улан-Батор и Мурэн. Всё остальное — это что-то совсем другое.
Путешествовать по стране приходилось на старых советских «буханках».
— Дорог там нет. Ты не можешь в этой «буханке» ни есть, ни спать, потому что её всё время трясёт.
За одну поездку компания пересекла Монголию от пустыни до северных районов.
— Мы прошли Монголию поперёк: от пустыни, где был переход на верблюдах, через предгорья, и до Северной Монголии. От песков и плюс 50 градусов — до оленеводов и северных оленей.
Ночевать приходилось вместе с местными жителями.
— Спишь в этих шалашах у оленеводов, с ними же ешь. Холодно, дождь, плюс пять. Всё течёт. Печка работает, но дымит. Ты задыхаешься, кашляешь. Но офигенно.
«В Дарьенском пробеле мы вчетвером два дня ели один сникерс»
Самым сложным путешествием Дудинский называет Дарьенский пробел — участок джунглей на границе Панамы и Колумбии, где прерывается Панамериканское шоссе.
— Панамериканское шоссе — это система дорог от Аляски до самого юга Южной Америки. И только в одном месте она прерывается.
По его словам, причин несколько: наркотрафик, картели, непроходимые болота и сложный рельеф.
— Все машины и фуры, которые едут по Панамериканскому шоссе, в какой-то момент просто сворачивают на паром. Эти 90 километров они обходят по воде, а потом снова возвращаются на дорогу.
Попасть в Дарьен также не просто.
— Это военная зона. Туда пускают ученых, орнитологов, серпентологов. Американские военные приезжают туда тренироваться в джунглях.
Чтобы получить разрешение, компании из четырёх друзей пришлось проявить находчивость.
— Мы распечатали себе бейджи. Я взял бейджи со «Славянского базара», какие-то бумаги с печатями. Приходим, а нас спрашивают: «Зачем вам туда?» А я начинаю выкладывать все эти бумаги. Они же не понимают, что там написано. Но выглядит серьёзно.
На военных блокпостах эти бумаги ещё не раз пригодились.
— Наш проводник что-то им показывал, они куда-то звонили, что-то уточняли. И только после этого нас пропускали дальше.
Сам пробел компания пересекать не пыталась.
— Это одна из самых недоступных территорий на земном шаре. Мы не шли через весь Дарьенский пробел: это очень опасно. Но километров 20—25 всё же прошли.
Последняя точка, куда ещё можно добраться транспортом, — деревня Явиза.
— Ты едешь в этих микроавтобусах. Здесь кто-то кормит ребенка грудью, тут же куры, тут же козы. Кого-то уже тошнит от жары. И так добираешься до последней точки — деревни Явиза.
Именно там заканчивается асфальт.
— Мы вышли где-то в восемь вечера. Темно. Автобус разворачивается и едет назад. И мы стоим с рюкзаками посреди Явизы.
Жилье нашлось у местной жительницы доньи Марии.
— Мы бегаем по этой деревне, ищем донью Марию. А она говорит: «Если хотите, ключи лежат в стакане у входа. Заходите, выбирайте комнату и живите. Потом заплатите». Лежит где-то в гамаке и просит её не трогать.
Перед выходом в джунгли компания зашла в местную таверну.
— Как в ковбойских фильмах. Зашли — и музыка сразу выключилась. Все на нас смотрят. Латиносы в белых майках, у всех мачете. Мы спрашиваем: «Можно что-то местное выпить?» Нам наливают какое-то мутное питьё в чужие стаканы, даже не помыв их. Я говорю: «Ребята, не стесняемся». Выпили залпом — и всё, музыка снова включилась, стали своими.
В самом Дарьене жизнь быстро сводится к самым простым вещам.
— Горный ручей. Ты около него проводишь все время. Оттуда берёшь воду пить, там же моешься, там же моешь одежду, там же охлаждаешь пиво.
Всё необходимое приходилось нести на себе.
— Нам сказали: вот последняя лавка, где можно купить консервы, рис, что-то ещё. Покупайте всё сейчас.
Но даже этого не хватило.
— И кто-то вспомнил, что в рюкзаке лежит взятый в самолёте сникерс. Впервые в жизни я видел, как четыре взрослых человека едят один сникерс два дня.
И именно это ему запомнилось не меньше, чем сами джунгли.
— Там никто о тебе не заботится. Нет ни ресторанов, ни столовых. Есть только ты, то, что принёс с собой. И джунгли вокруг.
«Мои друзья называют это дудизмом»
После сотни стран и десятков больших путешествий Дудинский говорит, что главный результат для него не в количестве посещённых мест.
— Спокойнее становишься к чужим минусам, к чужому недопониманию, к чужим недостаткам. Ты становишься более терпимым.
Постепенно, говорит он, появляется особое отношение к жизни.
— Что бы вокруг тебя ни происходило, ты такой: ну ладно. Ты приобретаешь какое-то буддийское спокойствие.
Именно путешествия, считает Дудинский, помогли ему найти это состояние.
— Мои друзья называют это дудизмом. Я никогда не злюсь.
И объясняет это очень просто:
— Ты знаешь, насколько огромен мир. Ты почувствовал его не только глазами, но всеми рецепторами. Тебе было холодно в Северной Монголии. Тебе было жарко и душно в джунглях Амазонки. Ты жил среди племён Южной Эфиопии.
Ты приезжаешь в деревню, где люди ходят в повязках, раскрашивают себя и охотятся. Ставишь свою палатку и живёшь рядом с ними.
Особенно его поразило то, как по-разному люди могут воспринимать привычные для нас вещи.
— Ты сидишь у костра, а потом видишь, как человек выходит из твоей палатки с телефоном в руках. Садится рядом и спрашивает: «Что это?» Ты показываешь, что это телефон. Он ещё немного его крутит в руках и уходит.
Мы привезли мыльные пузыри, карандаши, конфеты. А ещё взяли носки из самолёта. Зачем они нам? Один мальчик получил эти синие носки. Сначала он даже пытался их есть. Потому что до этого мы учили детей развёртывать конфеты.
Потом жена Дудинского Катя помогла мальчику их надеть.
— Он сидел и просто рассматривал эти носки на своих ногах. Мы говорим: можешь ходить в них, можешь снять и забрать домой. А он просто не понимал, что это такое, и поднял ноги вверх.
«Пожалуйста, не трогайте Витебск»
Среди белорусских мест, которые запомнились больше других, Дудинский называет Дятловский район и реку Щара. Объясняет, что это из-за людей — в этих местах у него было много приятелей.
Любимым белорусским городом Дудинский без колебаний называет Гродно.
А вот за Витебск ему обидно.
— Из города, у которого был очень интересный, сказочный, уютный потенциал, сделали что-то пластиково-панельное, — объясняет.
По его мнению, белорусские власти часто не умеют бережно работать с историческим наследием.
— Когда они за что-то берутся, всё превращается в какую-то матрёшку, в магнитик на холодильник, в какую-то ерунду.
Дудинский признаётся, что много раз бывал в Витебске во время «Славянского базара» и наблюдал, как менялся город.
— Я всегда хотел сказать: пожалуйста, не трогайте Витебск. Хотя бы оставьте его таким, какой он есть.
Особенно его раздражает стремление сделать исторические места «красивее» любой ценой.
— К нам приедет много гостей, поэтому здесь будет красивый пластиковый фасад, здесь будет металлочерепица, а здесь вместо брусчатки положим плитку или закатаем всё в асфальт.
Похожие чувства у него вызывает и отношение к историческим памятникам в целом.
— Я очень не люблю всё это надуманное, матрёшечное.
В качестве примера он вспоминает Мирский замок.
— Когда я был ребёнком и приезжал в Мир, там была история. Было ощущение настоящего места. А теперь эту историю превратили в какой-то лубок, и мне жаль.
Особенно это бросается в глаза после путешествий по другим странам.
— Ты видишь, как трепетно люди относятся к своим старым зданиям, к своей истории. А у нас очень часто хочется всё отремонтировать, украсить, сделать «как лучше».
При этом сам Дудинский признаётся, что скучает по Беларуси в первую очередь не по городам, а по отдельным местам и воспоминаниям, которые с ними связаны.
Ещё одно белорусское место, которое неожиданно сильно задело Дудинского, — Ястрембель. Там его особенно поразило старое поместье, которое постепенно разрушается. «Удивительное чудо, которое могло бы стать настоящей достопримечательностью места», — описывает поместье ведущий.
Несколько раз он возвращался туда снова.
— Каждый раз я прощался с зданием. Потому что где-то писали, что будут что-то делать. А мы же знаем, как у нас реставрируют. Обязательно будет металлочерепица, пластиковые окна и всё остальное.
«Если я поеду в Австралию, у меня не останется мечты»
Несмотря на сто посещённых стран, одна большая мечта у Дудинского всё ещё остаётся неосуществлённой.
— В планах — Центральная Африка. Конго, Уганда, Руанда. Там живут горные гориллы. К ним можно прийти в гости — с проводниками, конечно.
Но есть вещи, которые он сознательно откладывает.
— У меня две мечты в жизни осталось. Попасть на концерт Depeche Mode и поехать в Австралию.
Обе тянутся ещё с детства.
— Австралия — это мой самый любимый континент, самая любимая страна, в которой я никогда не был. В школе я на миллиметровой бумаге перерисовывал карту Австралии. Наизусть знал все более-менее крупные города.
Но ни на концерт любимой группы, ни в страну своей мечты он пока не спешит.
— Я не хожу на концерты Depeche Mode и даже не думаю о том, чтобы поехать в Австралию. Если я это сделаю, у меня не останется мечты.