Федута: Из-за того, что книги и рукописи сжигают не публично, как в фашистской Германии, а тайно, режимы не становятся менее фашистскими

Каждое утро и каждый вечер в колонии происходило одно и то же: осужденные выстраивались на проверку. Мы стояли на белом снегу, когда снег был утоптан и не успел растаять, одетые в черную форменную одежду.

Сверху эта картина должна была напоминать печатную страницу: белая полоса бумаги, мельтешение черных букв.

Жизнь как пятна на старом холсте
Черные пятна на коже березы
Мы — как буквы на белом листе.
Бог нами пишет новую прозу.
Автор нервничает, грызет перо:
Образ хорош, но здесь он кстати ли?
Что-то новое, что-то старо…
Главное только — найти издателя.

Наша жизнь — как книга, написанная богом. Жизнь каждого отдельно взятого человека — всего лишь очередная страница в книге всеобщего бытия той совокупности живых существ, которая и называется человечеством. Зачем написана эта страница? Вероятно, для того, чтобы передать нечто важное будущим поколениям. Мы с точки зрения Вечности, а значит, и Предназначения, — всего лишь носители информации. Какой именно информации — это другой вопрос. Но любая информация, накопленная нами, должна быть передана следующим поколениям, потому что она уникальна, как уникальна человеческая жизнь.

Можно вырвать одну страницу. Нельзя уничтожить книгу целиком. «Рукописи не горят», — говорил представитель Вечности — той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

С этой точки зрения мы и вправду живем в эпоху Гутенберга и в галактике Гутенберга. Так назвал свою книгу — одну из самых важных книг двадцатого века — канадский культуролог Маршалл Маклюэн. Боюсь, это самая известная в мире книга канадского автора, в каком бы жанре он ни работал. И в ближайшее время другая вряд ли появится.

Иоганн Гутенберг, памятник которому стоит во французском ныне городе Страсбурге, был всего лишь изобретателем. Он придумал печатный станок. Благодаря этому производство книг как носителей информации стало значительно дешевле, так как сам процесс изготовления стал быстрее.

Печатники превратили знания из роскоши и удела немногих в достояние значительно большего числа людей. Понятно, что сначала речь шла о вечных истинах — прежде всего религиозных.

Священное Писание, ранее тиражированное от руки, расходилось уже не в единичных экземплярах, а в сотнях, потом — в тысячах. Даже те, кто умел читать, не всегда разбирались в тонкостях религиозной символики.

Так начали печатать работы теологов, философов, филологов (в конце концов, сначала было Слово), из которых верующие должны были узнать, как именно нужно понимать божественную Истину. Потом начали печатать другие научные работы. Потом — стихи. Последовательность не обязательно должна была быть именно такой, но переход от того, что было насущным, к тому, что считалось роскошью, был неизбежен.

Сейчас можно спорить, что является основным носителем информации. Интернет? Послушайте, как критикуют его те, кому хочется единолично формировать общественное мнение, указывать, как жить и, что куда важнее, зачем жить. Отсекаются все новые и новые каналы информации.

Списки экстремистов составляются людьми, которые, словно персонаж старого советского фильма, собираются провести не эксперимент даже, а экскремент: начали с тех, кто, как им казалось, готовит террористические акты, продолжили «диванными войсками», орудующими «лайками» и комментариями, продолжили списками нежелательных книг и арестами тех, кто книги писал, издавал, распространял.

Еретиков еще не сжигают на кострах и в печах по месту отбывания наказания, но от этого картина ничуть не меньше напоминает гениальную антиутопию-предсказание Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту».

Из-за того, что книги и рукописи сжигают не публично, как в фашистской Германии, а тайно, режимы не становятся менее фашистскими. Инквизиция не перестает быть менее опасной из-за того, что запрещают книги, которые угрожают не святой религии, а (почему-то) — светской власти.

Можно арестовать издателя — нельзя арестовать мысль. Можно арестовать даже самого Гутенберга, но невозможно перечеркнуть его Вселенную, его Галактику.

На смену Гутенбергу неизбежно придут Скорина, Мстиславец, Будный, Тяпинский, братья Мамоничи, Мартин Кухта. Статут Великого Княжества Литовского будет напечатан. Дунин-Мартинкевич издаст перевод «Пана Тадеуша» на белорусский язык.

Будет выходить «Наша Ніва». Появится «Вянок» Богдановича. Люди прочитают поэмы Янки Купалы и Якуба Коласа. Спустя десятилетия белорусам вернутся книги Максима Горецкого, Владимира Дубовки, Ларисы Гениюш — сколько бы их ни запрещали. Появится «Ладдзя Роспачы» Короткевича, «Людзі на балоце» Мележа, «Данута» Карпюка и «Чужая бацькаўшчына» Адамчика, бессмертные повести Василя Быкова.

Будут опубликованы полные воспоминания Павлины Меделки, письма Зоськи Верас, научные работы Геннадия Киселева, Виталия Скалабана, Адама Мальдиса. И «Фауст» заговорит строками Василя Семухи, и «Песня пра зубра» зазвучит мелодией Язепа Семежона, и Адам Мицкевич вернется на родину вместе с Андреем Хадановичем…

Это можно задержать, запретить, запугать читателей, арестовать издателей — но любой запрет бессмысленен. Ватикан тому свидетель. Все вернется в сознание людей, как только те, кто не способен создать ничего, кроме списков запрещенной литературы, на мгновение перестанут обманывать себя.

В детстве я ухаживал за девочкой, на которой, к счастью для нас обоих, не женился. Ее отец был лучшим хирургом города.

На его столе среди газет я однажды увидел номер «Роман-газеты» с повестью какого-то дядьки с бородой — «Один день Ивана Денисовича».

Я был тогда в восьмом классе и вспомнил фамилию автора, которого, когда я был в третьем классе, у нас на политинформациях было принято ругать. И я попросил дядю Женю дать мне прочитать эту повесть.

Дядя Женя взглянул на издание, на меня и бросил через плечо дочери:

— Катя, оберни в газетку, чтобы не запачкал.

Уже после студенчества я напомнил Евгению Александровичу этот случай и спросил, не боялся ли он держать запрещенного Солженицына среди своих книг.

— Чего бояться? — с холодной усмешкой спросил лучший хирург Гродно. — Им же всем ко мне под нож ложиться.

Чего бояться? Им всем просить пенсию у тех, кто сегодня читает белорусские книги.

• 11
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0