«Когда ты находишься наедине с собой, хочется расплакаться, вспоминая всё». Ирина Счастная о жизни на свободе и волонтёрстве в Украине

«Когда простые люди смотрят, что мы делаем — они перестают видеть в нас агрессоров»

— Почему ты приехала в Украину? Тебе не страшно оставаться в месте, где в любой момент может что-то прилететь, взорваться?

— Я всегда хотела сюда вернуться. Ну, а сейчас приехала, потому что здесь начал работу белорусский «пункт несокрушимости». Украинцы — отличный народ, и мне очень-очень жаль, что Россия создала такие условия, что все сидят без света, тепла, воды.

И даже небольшой вклад — если я обогрею 3— 5‑10 человек хотя бы кружкой чая и каким-то бутербродом, это будет мой какой-то личный поступок. Мне, наверное, будет морально так легче.

А что касается ракет, которые постоянно летят, БПЛА, неподтвержденных «Орешников» — ну, когда я нахожусь в местах, где нет укрытия, отношусь по-философски: будь что будет. Если убежище есть, в принципе, я спускаюсь, но часто там не задерживаюсь — становится скучно. Интересно наблюдать за реакцией людей. Вот сейчас, когда была угроза «Орешника», в убежище достаточное количество киевлян, и люди не паниковали, они не зажаты, не ушли в свои какие-то переживания, страхи. Они шутили, обсуждали новости. Я вижу, что эта коллективная сплоченность, которая поддерживается позитивом, помогает им переживать все эти тяжелые моменты.

— Как реагируют твои близкие, семья на этот риск?

— Естественно, думаю, родные, друзья, которые живут не в Украине, переживают. Люди вообще живут каким-то стереотипом, что здесь попросту каждую минуту что-то летит, что мы живем в окопах, что переходим дорогу — и по нам работают минометы. (смеется) Или что мы просто покрылись ледяными сталактитами! Я понимаю их переживания, страхи, поэтому всегда стараюсь объяснить, что этого нет и близко. Что Киев живет обычной жизнью — с оговоркой на какие-то условия, которые принесла эта российская агрессия. Но люди же не сломались, они продолжают жить.

— У тебя самой было такое стереотипное восприятие?

— У меня нет внутреннего страха, что я приеду, и немедленно меня атакует какой-то дрон. Я понимала, что происходит, слежу за новостями, контактирую с людьми, которые здесь живут. Конечно, когда в первый раз услышала работу ПВО по дронам, было неприятно. Но любопытство взяло верх, и я пошла на балкон смотреть, как это происходит. Говорят, в первый раз все так делают. (смеется)

Ракеты, баллистика — это очень страшно. Это не просто свист — это гул, который нарастает, шатаются стены, дребезжат стекла. Ощущение, что эта ракета вот-вот налетит на дом и просто вдавит тебя в землю.

Когда я первый раз застала баллистику, укрытия в здании не было. Оставалось спуститься на первый этаж и сидеть между двух стен. Потом, помню, уже на какой-то день баллистика летела в 6 или 7 утра, а я достаточно поздно легла спать и решила не вставать: сон был дороже. Ну, так эти ракеты и пролетели.

Когда мы второй раз заехали, в конце января, дни заполнились палатками, «пунктом несокрушимости», организационными моментами.

Это какой-то постоянный апгрейд, привлечение общественности — потому что это пункт белорусский, мы очень хотим, чтобы обычные украинцы, киевляне не видели в нас врагов, как, к сожалению, иногда происходит после 24 февраля 2022 года.

И в принципе, мне кажется, у нас получается. Каждый день было много благодарности, теплых слов. Здесь очень теплые белорусско-украинские связи. Как-то полицейский рассказывал, что у него папа из Могилевской области.

И когда простые люди, даже не имея родственников-белорусов, смотрят, что мы делаем — они перестают видеть в нас агрессоров. Украинцы продолжают видеть в нас друзей.

А в целом, я думаю, это большая работа над тем, чтобы в будущем мы восстановили хорошие отношения между нашими двумя народами.

«Никогда не забуду, что причинила колоссальную боль своей семье»

— Как для тебя прошли эти полтора года на свободе?

— Они проходят очень тяжело. Мне почему-то тяжело адаптироваться в Польше, хотя я знаю, что эта страна делает для нас очень много.

Я приехала в совершенно незнакомый мне Белосток. Из знакомых там было три человека, включая мужа и ребенка. Я не знала, что делать, куда пойти, очень тяжело заводить новые знакомства. Постепенно я начала ездить в Варшаву, где друзья, с которыми я была знакома с 2020 года, где люди, с которыми мы стали близки из СИЗО или зоны. А Белосток — это какое-то одиночество. Это мысли о том, что произошло в моей жизни. О том, что я выехала из Беларуси.

Наверное, какую-то внутреннюю легкость я приобрела только здесь, в Украине. Может, потому что уже жила здесь, я отлично понимаю украинский, знаю, что меня по-белорусски отлично поймут. И знаю, что если в магазине что-то скажу по-русски, меня точно не повесят на столбе, как это рассказывает пропаганда. Ну и люди, которые мне всегда нравились и нравятся. Есть какое-то приближенное ощущение дома.

— Остался ли какой-то отпечаток тех 4 лет колонии?

— Да. Вот эти ПТСР еще не прошли. Я очень зажатый человек. Меня очень легко взбудоражить чем-то, на что другие люди вообще не реагируют. Единственное, здесь, в Украине, я совсем перестала бояться людей в форме. Хотя и до 2020-го, даже в Киеве от них шарахалась, а после зоны пару дней в Минске, когда я видела омоновцев, курсирующих по улицам, милицию, — для меня это было просто каким-то кошмаром. Я думала, это не пройдет никогда.

Ужасно реагировала на военную форму: мне очень много зла причинили люди в ней, внутренние войска, которые работают в ИК-4 и не только. Здесь все это как рукой сняло. К нам постоянно приходит полиция, Национальная гвардия — абсолютно нормальные люди. Приходят наши добровольцы, украинские военные — отличные люди. Я не чувствую никакой угрозы. Нахождение в Украине полностью нивелировало эту фобию униформы.

— Какие проявления последствий этого пережитого тобой ужаса?

— Это бесконечные воспоминания, мысли о тех, кто там остался, это полностью нарушенный сон — и даже здесь снится, что я должна выйти, а меня не отпускают и дают дополнительный срок, — я просыпаюсь в холодном поту. Когда ты находишься один на один с собой, просто хочется расплакаться, вспоминая все это и представляя, что оно же там в Беларуси никуда не исчезло. Оно есть, а я не могу ничего сделать.

— Ты разговариваешь об этом с близкими?

— Нет. Во-первых, часть просто не понимает, что это такое — сидеть. А другая очень сильно травмируется, когда узнает во всех подробностях, что там происходило. Я, бывает, поговорю об этом с ребятами, которые сами через это прошли. У меня есть девочки, которые тоже отсидели большие сроки и теперь им нелегко заново учиться быть мамами. Не хочется нагружать их своими проблемами, потому что они переживают то же, что и я. Когда уже совсем больно, стараюсь чем-то замещать эти чувства.

«Построим мы с мужем свою жизнь по отдельности или вместе — время покажет»

— В первый месяц после колонии ты говорила, что изменилась не в лучшую сторону. Как сейчас чувствуешь это изменение в себе, в отношениях с семьей?

— Это и про отношения с родными, с семьей той же, которые уже не такие, как были до ареста.

Это мой внутренний мир — если раньше я всегда была уверена, душа компании, мне было легко общаться с людьми, то теперь во мне куча комплексов, какая-то внутренняя забитость.

Хотя я, конечно, учусь и разговаривать, и заводить новые знакомства — и даже получается, но на это ушло где-то месяцев 6‑7 и зачастую еще вызывает много переживаний.

У меня большое чувство вины за то, что приехала из Киева в Минск, прямо в тюрьму. Какое-то внутреннее помутнение, что я «хочу быть там, где мой дом» заставило вернуться, и я подвела своих близких, обрекла их на переживания, страдания. Совершила огромную глупость, и моя вина здесь, вообще, очевидна и непростительна. Я причинила колоссальную боль своей семье. Никогда этого не забуду, мне с этим жить до конца дней.

Но, естественно, надо двигаться дальше, поэтому, наверное, я здесь пытаюсь отстраниться от проблем, которые навалились.

Понять эту жизнь и что мне надо в принципе, потому что я не могу поехать в Минск, в который я хочу больше всего на свете. Киев приносит мне какое-то моральное облегчение. Отсюда я планирую начать новый этап своей жизни.

Павялічыць

— Насколько весь этот опыт, расставание повлияло на ваши с мужем отношения? Многие пары, как бы ни старались, очень меняются и не находят общего языка.

— В первую очередь, я очень благодарна своему мужу за то, что он в мое отсутствие был рядом с моим ребенком, еще и в эмиграции, один. Когда нет бабушек и дедушек, которые были с внуком постоянно. Я знаю, как ему было тяжело, и, однако, ребенок учился, у него все было.

Взаимоотношения? Конечно, здесь не то что элемент — здесь веха непонимания, потому что жизнь вдруг развела нас настолько по разным сторонам, что прийти к тому согласию, которое было до момента ареста, если не невозможно, то очень тяжело.

Но я всегда к мужу буду относиться как к хорошему человеку, потому что я помню его добрым, отзывчивым. Он очень хороший папа для моего ребенка.

Я не знаю, что и как будет в будущем, но я благодарна в целом пониманию ситуации, что, с моей точки зрения, здесь нет виноватых. Виновата не я, не мой муж — виноват режим, который допустил все то, что произошло в нашей жизни.

Но при этом, опять-таки, это уважение, это благодарность и понимание, что он как родственная душа никуда от меня не денется.

— А любовь?

— Наверное, она во мне осталась, но трансформировалась, изменилась. Я с этим человеком прожила очень много лет своей жизни и потерять его или сказать «До свидания, знать тебя не хочу» — ну, нет, конечно. Мы же не отказываемся от своих близких. Да, так вышло, но мой муж мне родной человек.

Ему, наверное, трудно меня понять, справиться с моими вот этими ПТСР, моей нервозностью, какой-то подозрительностью излишней. Естественно, у него хватало своих хлопот — ему надо было выживать с ребенком в эмиграции. Поэтому, думаю, он тоже все отлично понимает. Естественно, у нас были эти разговоры на кухне, во время которых мы приходили к пониманию, что, как бы ни сложилось, мы родные люди. Мы можем построить свою жизнь по отдельности или вместе — время покажет, но друг от друга навсегда куда-то деться — это уже невозможно.

— Что на своем опыте ты могла бы посоветовать семьям, как контактировать с бывшим политзаключенным, который возвращается в семью?

— Я читала много советов психологов по этому поводу.

Просто, если человек, который ждет, действительно ждет, поддерживает, понимает, кто к нему придет — человек раненый, измученный, психически нестабильный. Если он к этому готов, то пусть занимается своей второй половиной. Если он хоть бы чуть-чуть сомневается, лучше сразу быть открытым и расставить все точки над и. Либо есть второй, самый действенный вариант — ходить к психологу. Потому что ситуация поистине мега травматичная для обоих.

Я в какой-то степени виню сама себя за свое пренебрежение психологической помощью. Когда вышла и сразу уехала, подумала, что мне это не нужно, что я справлюсь сама, тем более, что там у меня уже какие-то были антидепрессанты.

Потом, спустя какое-то время, месяцев через 8, все-таки жизнь заставила меня еще раз обратиться к психологу. Если бы сразу выполняла все рекомендации по реабилитации и адаптации, наверное, было бы значительно легче.

Павялічыць

— Что в твоем случае было сложным, когда ты вернулась домой?

— Ну, домой я не вернулась — я вернулась в незнакомую среду, страну, к незнакомым людям. Это сложно.

Потом — я вернулась, а ребенку уже 14 лет. Он уже не тот маленький котик, которого помню, а я же завязла в 2020-м. Я помню его 10-летним, когда он на улице гулял так, чтобы я могла видеть из окна. А теперь он гуляет до десяти вечера и, когда я ему названиваю по 10 раз, спрашиваю, где он, — естественно, подростка это начинает раздражать, я помню себя в этом возрасте. В принципе, я бы действительно так же реагировала. Теперь понимаю, что подростку, наверное, не очень приятно слышать «солнышко, котенок». Раньше я не могла себя преодолеть, хотелось внутренне нагнать годы, которые потеряла.

Не думаю, что прошло достаточно времени для того, чтобы мы совсем друг к другу привыкли. Но все будет хорошо, надо просто пройти этот этап. Нужно время и умеренность в своих эмоциях. Хочу больше к нему прислушиваться и понимать его потребности, чтобы войти в русло, которое принесет комфорт нам обоим.

«Когда кто-то просто говорит «Ира» — я, вздрогнув, выпрямляюсь»

— Ты вычеркнула из своей жизни тот тюремный опыт, или остались какие-то привычки?

— Нет, я совсем не вычеркнула эти четыре года. Когда просто кто-то говорит «Ира», я, вздрогнув, выпрямляюсь, потому что еще на подкорке сидит, что это режим и его надо выполнять. Сейчас мне важно иметь запас еды. Знаешь, в зоне как: вот закончилась еда, а передача еще далеко Или тебя ее вообще лишили и ты ешь только то, что дают в столовой. А это не всегда можно есть.

Я стала очень быстро курить — все говорят: «У тебя сигарета за полминуты». А это потому, что в зоне никогда нет времени постоять и покурить — надо куда-то бежать, бежать.

— Правильно ли я понимаю, что выйти из тюрьмы — очень большое счастье, но жизнь не становится сразу легкой и счастливой? Дальше много проблем, просто нового уровня.

— Перефразирую известную поговорку: девушка может выйти из колонии, а колония из девушки — нет. (смеется) Естественно, это трудности, это будущее социального устройства, постоянная неуверенность в себе.

А отнесутся ли к тебе по-нормальному люди, с которыми ты знакомишься впервые? Ведь тебе самой кажется, что в тебе что-то не так, что есть какой-то отпечаток.

Опять-таки, если это иммиграция прямо в какую-то неожиданную для тебя страну, надо учить язык. Я бы, например, делала это еще в колонии, но политическим запретили иметь на руках книги по изучению иностранных языков. Потом я оказалась в этом новом мире и поняла, что просто сейчас схватиться за польский и штудировать его нет моральных сил, потому что нет сил даже на то, чтобы поддержать саму себя.

Поэтому вот эта коммуникация с окружающими людьми, вот этот внутренний стыд, когда ты хочешь что-то сказать, — тоже дополнительный стресс. Да, проще уехать в страну, где тебе легко, которую ты уже знаешь, но у большинства политзаключенных такой же опыт, как у меня.

— Ты чувствуешь себя счастливой?

— Скажу так: я могу часто чувствовать себя веселой, когда нахожусь в хорошей компании. Я научилась быть веселой — так было не всегда после освобождения. Но весело и счастливо — это разные вещи. Пока я еще не пришла к счастью. Не могу сказать, что я счастливый человек, но мне хотелось бы им стать.

• 1
• 0
• 1
• 0
• 0
• 7
• 0
• 3