«Я не предусмотрела только одного: что именно этот кружочек используют против меня». Исповедь Алины Харисовой после скандала с КГБ

После выхода пропагандистского сюжета о политологе, эксперте Офиса Светланы Тихановской Алине Харисовой вокруг ее имени разгорелась одна из самых громких дискуссий последних недель в белорусских демократических кругах. Девушка согласилась на сотрудничество якобы с украинскими спецслужбами, которые на самом деле оказались сотрудниками КГБ. После этого начались внутренние проверки, споры в соцсетях, обсуждение в профессиональном сообществе и многочисленные вопросы к самой Харисовой.

До настоящего времени Алина Харисова не давала больших публичных комментариев, ожидая результатов проверок и собирая доказательства своей версии событий. В монологе Алина подробно рассказала «Нашай Ніве» свою правду — о многолетнем давлении со стороны КГБ, истории с СБУ и с тем самым «кружочком», угрозах, депрессии, проверках, хейте и поддержке, которую получила после скандала.

«На меня давили не только через семью. Давили через всех, до кого могли дотянуться»

«Давление со стороны КГБ ведется на меня уже несколько лет. Но последний год оно стало особенно массированным. И когда я говорю «массированное давление», то имею в виду не то, о чем сейчас некоторые люди пишут: мол, на кого из белорусов не давили.

Многие из моих коллег были искренне удивлены тем масштабом, который был в моем случае. Потому что это было давление не только на меня и даже не только на мою семью. Это было давление на друзей, знакомых, соседей. На всех, до кого можно было дотянуться.

Доходило до очень странных и очень жестоких вещей. Например, могли вывести моего родственника из больницы буквально перед операцией, посадить его в машину КГБ и просить позвонить мне из его телеграма, чтобы я ответила сотрудникам спецслужб, сообщения которых игнорировала.

Люди, которые когда-либо сталкивались с подобным давлением, хорошо понимают это состояние. Ты все время вынужден маневрировать. С одной стороны — не пойти ни на какие сделки, не сделать того, чего от тебя добиваются. С другой — тебя все время пытаются втянуть в коммуникацию. И ты вынужден как-то существовать между этими двумя вещами: не поддаться на провокацию и одновременно не навредить людям вокруг себя.

Об этом давлении я рассказывала и в рабочих кругах, и в интервью медиа, и близким людям. Это не было какой-то тайной.

Мне кажется, что люди также не всегда понимают, как выглядел мой контакт с КГБ на протяжении этого года. Потому что это не была ситуация, где мне что-то предложили, а я сидела и размышляла, соглашаться ли. Наоборот. Моей основной стратегией было как раз ничего не делать. Игнорировать. Тянуть время. Притворяться, что не понимаю, чего от меня хотят.

Когда они заставляли меня отвечать через родственников, когда мне говорили: «Ответь прямо сейчас», я очень часто отвечала вопросом на вопрос. Просила что-то уточнить. Притворялась, что не понимаю. Потом могла несколько дней вообще не отвечать. И так продолжалось месяцами.

Мне кажется, что это также важно понимать. Потому что история с этим человеком, который представлялся сотрудником СБУ, происходила не в вакууме. Она происходила на фоне уже очень долгой истории противостояния и попыток не поддаться давлению.

«Я написала другу: «Смотри, у КГБ новые методы»

На этом фоне 3 октября прошлого года мне написал человек, который представился сотрудником СБУ. Сейчас многие говорят, что я поверила ему сразу. Но на самом деле все было наоборот.

У меня сохранились подтверждения того, что уже в первый день я подозревала, что это человек из КГБ. Я буквально сделала скриншот первого сообщения и отправила его близкому человеку со словами: «Смотри, у КГБ новые методы».

Это можно подтвердить переписками, которые остались у других людей. Во время проверок мы собирали такие факты буквально по частям. Потому что хотя сам диалог потом был удален, остались мои сообщения друзьям, голосовые, скриншоты, где я рассказывала о своих подозрениях.

Павялічыць

Павялічыць

И с самого начала я воспринимала этого человека как возможную операцию КГБ.

Почему ответила

Меня никто не просил что-то сливать. Мне не предлагали передавать информацию. Мне говорили, что помогут разобраться с теми людьми из КГБ, которые на меня давят. Что помогут понять, кто это, что могут что-то проверить и подсказать, как лучше вести себя в этой ситуации.

И я подумала: хорошо, посмотрим, сыграем в эту игру. Моя логика была очень простой. Если это кагэбэшник — он быстро себя выдаст. Если это сотрудник СБУ — я ничего не теряю, потому что от меня никто ничего особенно не требует.

В какой-то момент меня попросили записать кружочек. И вот это была моя главная ошибка. На тот момент мне казалось, что кружочек — это не что-то серьезное. Мне казалось абсурдным, что какая-то спецслужба может строить серьезную операцию вокруг кружочка в телеграме.

Я думала: если это кагэбэшник, он быстро начнет задавать странные вопросы и выдаст себя. Тогда я просто расскажу об этом коллегам, предупрежу других людей и все.

Я не предусмотрела только одного: что именно этот кружочек потом используют против меня.

«Все, что я могла отправить, это ссылку на новость из гугла»

После кружочка начались вопросы. Сначала они были очень странными. Такими, будто человек вообще не находится в контексте того, о чем спрашивает.

Был момент, когда меня о чем-то спрашивали, а я просто открывала гугл, находила статью «Зеркала» или другого медиа и пересылала ссылку.

Во время проверок мы даже находили эти поисковые запросы в истории моего аккаунта.

Потом начались уже другие вопросы. Например, меня спрашивали, кто занимается переездами Офиса. Я отвечала, что не могу на это отвечать. После этого тон общения начал становиться все более агрессивным. И в какой-то момент я окончательно убедилась, что имею дело с КГБ. Потому что сотрудники СБУ, как мне кажется, просто не вели бы себя таким образом.

Я заблокировала этот аккаунт и удалила диалог. После этого мне начали писать уже с другого аккаунта. Там были сообщения вроде: «Те, кто вступил с нами в коммуникацию, просто так из нее не выходят», «Мы тебя все равно достанем» и так далее.

Я сделала то же самое — заблокировала и этот аккаунт. И на этом все закончилось.

Эта игра длилась буквально несколько недель. И на фоне всего остального давления это даже не выглядело главной проблемой в моей жизни.

«Про криптовалюту это уже стало шуткой. Я даже не умею ею пользоваться»

Когда вышел пропагандистский сюжет, там пытались показать, что это общение продолжалось чуть ли не год. Это неправда. Оно продолжалось буквально несколько недель.

Еще они пытались показать, что будто бы я что-то передавала в обмен на криптовалюту. Для меня это вообще один из самых абсурдных моментов всей истории. Про криптовалюту это уже стало внутренней шуткой в моем окружении.

Я тот человек, который вообще не знает, как пользоваться криптовалютами.

После выхода этого сюжета я сразу поехала в Варшаву на проверки. Я буквально сказала: вот мои устройства, вот мои пароли, проверяйте все, что хотите. Мне нечего было скрывать.

Проверялись все аккаунты, все устройства, история использования программ.

И не нашлось ничего. Ни одного криптокошелька. Ни одного приложения, связанного с криптовалютой. Никаких следов полученных платежей.

Ничего.

Потому что если человек действительно пользуется криптовалютой, это оставляет следы. В моем случае их просто нет.

И тут есть еще одна вещь, которая кажется мне очень важной.

Если допустить, что я действительно была какой-то агенткой КГБ, что я действительно что-то им передавала, то зачем им тогда самим меня разоблачать? Ведь в этом нет никакой логики.

И еще важное — в том сюжете нет ни одного факта того, что именно я что-то передавала. Ни одного. Нет ни одного подтверждения. У них получился буквально только один кружочек.

И все.

Поэтому у меня есть ощущение, что они просто очень обиделись на то, что у них не удалось получить что-то большее. Что не удалось заставить меня сделать то, чего они хотели. Что не получилось быстро меня сломать. И поэтому они решили хотя бы из этого кружочка сделать большую историю.

Еще один очень важный момент — все эти скриншоты, которые потом начали распространяться. Я считаю, что они были сделаны специально под эту историю.

В последние дни перед выходом сюжета многим моим коллегам начали писать с аккаунта, который очень напоминал мой. Журналистам писали, что якобы меня выгнали, что меня кинули, что я хочу рассказать правду. Моим коллегам писали, что нужно вместе искать выход из ситуации.

При этом был создан аккаунт с почти таким же ником, как у меня. Отличие было только в том, что в нем не хватало первой буквы. Все выглядело очень похоже. И этот аккаунт был создан только в апреле.

Поэтому мне кажется очень вероятным, что именно с его помощью и могли быть сделаны те скриншоты, которые потом показывали в сюжете. Потому что то, что там написано, не имеет никакого отношения ко мне. Это просто какая-то фантазия людей, которые это готовили.

«Мне даже на слух было слышно, что это не мой голос»

С аудио ситуация была немного проще. Когда я их услышала, мне сразу стало понятно, что это не мой голос. Это было слышно мне. Это было слышно моим друзьям. Это было слышно людям, которые со мной ежедневно разговаривают.

Но я понимала, что для других людей этого недостаточно. Поэтому нужны были доказательства.

Сначала использовались открытые онлайн-сервисы, которые могут анализировать аудио на предмет использования искусственного интеллекта. Потом подключились международные эксперты. И это был очень важный для меня момент.

Потому что эти люди даже не говорят на белорусском и русском языках. Они не анализировали содержание. Они не оценивали политический контекст. Они просто смотрели на технические параметры файлов. И их вывод был однозначным: это сгенерированное искусственным интеллектом аудио.

Павялічыць

Павялічыць

Более того, они подготовили материалы, включая код анализа. И я думаю, что позже опубликую это в открытом доступе, чтобы люди, которые занимаются data science и работают с такими инструментами, могли самостоятельно все посмотреть.

Для меня это было очень важно. Потому что я хотела, чтобы это были не просто мои слова против слов пропаганды. Мне были нужны факты.

«Это уже выглядит как учебниковый кейс транснациональных репрессий»

Честно говоря, я воспринимаю всю эту историю как очень персонализированную атаку. Мне кажется, что цель была не просто сделать очередной пропагандистский сюжет. Цель была в том, чтобы выбить меня из деятельности. Дискредитировать. Принудить отойти в сторону.

Если посмотреть на все в комплексе, картина получается очень характерная. Они знают, где я живу. Они снимали мой дом.

Тур открыто угрожает мне, что я скоро исчезну и меня не найдут ни Bellingcat, ни The Insider, ни Жигарь.

Протасевич пишет о том, что мне могут аннулировать международную защиту, что меня могут депортировать и меня встретят «с цветами» на границе.

И меня очень удивляет, что в белорусской среде на это обратили намного меньше внимания, чем на кружочек. Потому что для меня это гораздо более серьезная история. Это уже выглядит как очень учебниковый кейс транснациональных репрессий. И именно это меня пугает больше всего. Не скандал. Не социальные сети. А то, что люди, которые работают на режим, знают, где я живу, и открыто дают мне понять, что знают это.

После этого начали появляться еще и разные слухи. Например, о том, что я якобы сама дала свой адрес КГБ, чтобы мне присылали цветы. Это тоже неправда. Это пошло из «Чата реформаторов».

Там кто-то упрекнул меня этой историей, а я в ответ пошутила, что могу прислать фото себя с розами. Потому что Роман Протасевич в своем посте отдельно написал, что я якобы не люблю розы.

Это была шутка. Я не передавала никакого адреса. Никто не присылал мне цветов. Никто не присылал мне денег. Все это просто придумали люди.

И нужно понимать еще одну вещь.

В Германии найти адрес человека не так сложно, как многим кажется. Существует отдельная процедура, которая позволяет закрыть доступ к этим данным. Но у меня такой защиты не было. Поэтому меня не удивило, что мой адрес нашли.

Меня удивило другое. Меня удивило, что в Германии нашлись люди, которые готовы работать на белорусскую пропаганду и КГБ. И после угроз Тура я действительно очень серьезно задумалась о том, чтобы сменить место жительства.

Я живу в очень тихом районе на окраине города возле леса. Там живут преимущественно пенсионеры и семьи. Мы знаем друг друга. И поэтому очень странно, когда в таком месте возле твоего дома часами стоят какие-то незнакомые люди.

Я это видела. И я не знаю, кто это был. Возможно, люди, которые готовили этот сюжет. Возможно, нет. Но это действительно происходило.

«Я настолько не могла представить сотрудничество со спецслужбами, что у меня началась депрессия»

Есть еще одна вещь, о которой мне трудно говорить, но я считаю важным о ней сказать. Потому что сейчас очень много людей обсуждают эту историю, строят какие-то версии, спорят о том, что я должна была сделать или не должна была сделать. Но очень мало кто знает, в каком состоянии я находилась в тот момент.

Я честно скажу: я вообще не представляю себе сотрудничество со спецслужбами.

Для меня это не какая-то теоретическая история. Не какая-то моральная дилемма, которую можно обсуждать где-то в комментариях. Я действительно не могу представить себе ситуацию, в которой я пошла бы на это.

И именно поэтому все то, что происходило со стороны КГБ в течение последнего года, очень сильно ударило по моей психике.

Когда на тебя давят — это одно. Когда давят на людей, которых ты любишь, — это совсем другое.

Я видела, как страдают мои близкие. Видела, как их втягивают во всю эту историю. Видела, как используют родных, друзей, знакомых только для того, чтобы добраться до меня.

И в какой-то момент я оказалась в ситуации, когда не могла найти никакого решения. С одной стороны, я не могла представить себе, что соглашусь на то, чего они хотят. С другой стороны, я не могла остановить то, что происходило с моими близкими. И я буквально ходила и думала только об одном: как сделать так, чтобы все это закончилось. Каким образом можно одновременно не пойти на сотрудничество и при этом сделать так, чтобы от тебя отстали.

И в какой-то момент я начала ловить себя на очень страшной мысли. Единственным ответом, который я находила, было: если меня просто не будет, тогда они оставят других людей в покое.

Именно так у меня появились суицидальные мысли. Я очень хорошо помню этот период. Я помню, как поняла, что это уже ненормально. Что это не просто усталость, не просто стресс. Когда человек начинает регулярно думать в таком направлении, это уже проблема, которую нужно решать. Поэтому я обратилась к врачу. И именно поэтому мне сейчас так тяжело читать истории о том, что я якобы была готова с кем-то сотрудничать.

Потому что все это время я буквально ломала себя о то, что не могу даже представить себе такую возможность.

Еще один момент, который меня очень удивил после всей этой истории, — количество разных фантазий, которые начали возникать вокруг моей жизни.

Например, история с машиной. Я до сих пор не очень понимаю, откуда она взялась в том виде, в котором ее начали пересказывать.

Потому что некоторые люди начали писать, что я якобы находилась в автомобиле, в который кто-то врезался, что там были какие-то другие обстоятельства.

На самом деле все было очень просто. Я возвращалась с одной из конференций. Приехала на главный железнодорожный вокзал. В это время в городе проходил пивной фестиваль. Я просто шла пешком. И меня сбил нетрезвый водитель. Это не была какая-то катастрофа, после которой меня месяцами лечили в реанимации. Но это и не было мелочью.

У меня было легкое сотрясение мозга. Были очень сильные синяки под глазами, потому что после удара кровь просто перетекла под кожей. Последствия этого я ощущаю до сих пор.

Об этом знало очень много людей. Знали мои коллеги. Знали люди из феминистского сообщества. Потому что когда меня положили в больницу и я несколько дней не выходила на связь, люди начали меня искать. Поэтому для меня было очень странно читать все эти новые версии истории.

«КГБ продолжал давить еще несколько месяцев»

Этот разговор с человеком, который представлялся сотрудником СБУ, продолжался буквально несколько недель. После этого КГБ продолжал давить на меня еще несколько месяцев. Продолжались попытки контактов. Продолжалось давление через других людей. Продолжались все те же истории, которые были и раньше.

В последние несколько месяцев это уже не происходит в таких масштабах. По крайней мере напрямую. Но в Беларуси давление на близких людей все еще существует. И поэтому мне очень трудно серьезно воспринимать версию, что я якобы что-то получила от этой истории.

Нет. Ничего не изменилось. КГБ продолжал действовать так, как действовал до этого.

И если посмотреть на результат всего этого года, то он очень простой.

За год очень массированного давления все, что они получили от меня, — это один кружочек. И ничего больше. Возможно, многие сейчас акцентируют внимание на моем возрасте. Возможно, КГБ действительно считал, что молодого человека проще сломать. Что на него проще надавить. Что он быстрее сдастся. Но этого не произошло.

И поэтому у меня действительно есть ощущение, что этот пропагандистский сюжет стал своеобразной местью за то, что не получилось быстро получить звездочки на погонах.

«Я всегда старалась сообщать о том, что происходит»

Один из вопросов, который мне задают чаще всего, звучит примерно так: почему обо всем этом не знали коллеги? И здесь я хочу очень четко разделить несколько вещей.

О давлении КГБ я сообщала. О том, что происходит с моей семьей, о всех этих попытках выйти на меня через других людей, о всех историях с родственниками — об этом знали.

Более того, когда в разговорах с представителями КГБ появлялась хоть какая-то конкретика, я всегда шла и сообщала об этом тем людям, кого это могло касаться.

Например, был момент, когда мне фактически сказали, что их интересует главный редактор «Еврорадио». Мне дали понять, что речь идет не о Павле Свердлове.

Я сама не знала ответа на этот вопрос. Но после этого я пошла к людям из «Еврорадио» и сказала: слушайте, есть такая ситуация, есть человек, который задает такие вопросы. Будьте осторожны.

Так я старалась действовать всегда.

И именно поэтому я очень надеюсь, что вся эта история приведет к еще одному важному разговору — о безопасности и о поддержке людей, которые находятся под давлением. Потому что иногда человеку нужны не только протоколы. Иногда человеку нужна элементарная помощь. Психологическая поддержка. Ощущение, что он не один. И сейчас я очень хорошо понимаю, насколько этого может не хватать.

«Я полностью согласна с тем, что со спецслужбами нельзя сотрудничать»

Когда речь заходит о реакции людей на всю эту историю, она была очень разной. И для себя я условно разделяю ее на несколько групп.

Первая — это разумная и добросовестная критика.

Например, была позиция Насты Ровдо. Она говорила о том, что нельзя идти ни на какое сотрудничество со спецслужбами. И я абсолютно с этим согласна.

Здесь у меня нет никаких споров. Я действительно считаю, что со спецслужбами нельзя сотрудничать. Я действительно сожалею, что вообще вступила в это общение.

Но здесь есть один важный нюанс.

Когда звучала эта критика, у меня еще фактически не было возможности рассказать свою версию того, что произошло. Из моих публичных комментариев был только один короткий текст, который я написала буквально в первые минуты после того, как мне позвонили и сообщили о выходе этого сюжета. Я тогда даже не успела осмыслить, что происходит. Не успела посмотреть выпуск. Не успела собрать доказательства. Не успела пройти проверки. Поэтому получилось так, что люди в основном видели версию пропаганды.

И даже если критика была справедливой, она все равно частично опиралась на картину событий, которую нарисовали пропагандисты. Потому что пропаганда утверждала, что я передавала какую-то информацию, что я согласилась на сотрудничество, что между мной и этим человеком существовали какие-то договоренности.

А этого не было.

Более того, в самой переписке я открыто писала, что не верю, что передо мной сотрудник СБУ. Я просто говорила ему: я начну верить, что ты действительно сотрудник СБУ, только тогда, когда ты организуешь мне приглашение в Украину и покажешь свое удостоверение лично. До этого момента я буду исходить из того, что могу разговаривать с кем угодно. В том числе с сотрудником КГБ. Я писала это открытым текстом.

Поэтому когда сейчас люди говорят о каком-то сотрудничестве, мне очень хочется, чтобы они все же видели полную картину.

Потому что между «поверила человеку и начала работать на него» и «пыталась понять, кто перед тобой, постоянно подозревая, что это КГБ» есть очень большая разница.

Вторая группа реакций была значительно менее приятная. Были люди, которые просто очень обрадовались тому, что произошло.

Я думаю, у каждого человека, долго находящегося в публичном пространстве, есть люди, с которыми были какие-то конфликты. Не обязательно политические. Иногда личные. Иногда какие-то рабочие. Иногда просто человеческие.

И вот часть таких людей восприняла эту историю как возможность наконец ударить. Начали появляться какие-то версии о моей жизни. Какие-то интерпретации. Какие-то истории, не имевшие никакого отношения к реальности.

Я не могу сказать, что меня это удивило. Неприятно — да. Но не удивило.

Были и другие люди. Например, люди, которые просто не любят Офис Светланы Тихановской. Для них сам факт того, что я работала в Офисе, уже был достаточным основанием, чтобы начать атаковать меня. Не потому, что они разбирались в этой истории. Не потому, что их интересовала правда. А потому, что это была возможность ударить по тому, что им не нравится.

И это тоже было очень заметно. Иногда эта агрессия доходила до абсолютно диких вещей. Люди писали угрозы. Писали очень агрессивные сообщения. В том числе были люди, которые угрожали мне физической расправой. И если цитировать дословно, то были угрозы в стиле «разбить *бало». И это уже действительно страшно.

Потому что в какой-то момент ты перестаешь понимать, где заканчивается интернет и начинается реальность.

«Эта поддержка — то, на чем я буквально держусь до сих пор»

Но если говорить честно, то вместе со всем этим я получила и очень много поддержки. И если бы не она, я не знаю, как бы прошла через последние недели. Особенно меня поразила поддержка людей, которых я вообще не знаю лично. Были люди, которые сами написали и предложили помощь. Были люди, которые помогали искать фейки. Были люди, которые помогали анализировать аудио. Были люди, которые запускали эти файлы через различные сервисы выявления искусственного интеллекта и присылали мне результаты. Были люди, которые просто жертвовали свое время на то, чтобы помочь разобраться в этой истории.

И это было невероятно трогательно. Отдельно я очень хорошо помню одного немецкого юриста. Он увидел новости о том, что происходит, и сам со мной связался. Он буквально расписал мне все по пунктам. Куда идти. В какое учреждение обращаться. Какие формулировки использовать. По каким статьям лучше подавать заявление. Какие документы подготовить.

И он сделал это просто потому, что посчитал нужным помочь. Без какой-либо личной выгоды. Просто помог.

И вот эта поддержка — она действительно то, на чем я буквально держусь до сих пор.

«Белорусский пузырь и международная реакция выглядели как два разных мира»

Еще одна вещь, которая очень бросилась мне в глаза, — это разница между реакцией в белорусской среде и реакцией людей за ее пределами.

В белорусском пузыре основное внимание было сосредоточено на кружочке. На том, почему я ответила. На том, что нужно было сделать иначе. На том, правильно ли я себя повела. И я понимаю, почему это происходило. Это логичные вопросы.

Но когда я начала читать реакции людей из международного сообщества, то увидела совсем другую картину. Мое инстаграм-окружение — это преимущественно американцы, европейцы, люди, не живущие в белорусском политическом контексте. И их почти не интересовал кружочек. Они были в шоке от другого. От того, что сотрудники авторитарного режима могут действовать в Германии. От того, что человеку угрожают исчезновением. От того, что снимают его дом. От того, что репрессии продолжаются даже после выезда из Беларуси. Именно на это они обращали внимание.

И именно поэтому я очень надеюсь, что эта история будет иметь какие-то последствия не только для меня. Потому что сегодня в Германии получить международную защиту белорусам очень сложно. Беларусь до сих пор часто воспринимается как относительно безопасная страна происхождения. И это абсолютно не соответствует реальности. Потому что репрессии не остановились. Они просто перешли через границы страны. И если эта история поможет хоть немного обратить внимание на эту проблему, то в этом будет хоть какой-то смысл.

«Да, я сожалею»

Если говорить о главном выводе для меня самой, то он очень простой.

Да. Я сожалею.

Я действительно сожалею, что вступила в это общение. Было ошибкой вступать в эту игру.

До этого моей главной стратегией всегда было игнорирование. И она работала. Когда мне писали — я не отвечала. Когда можно было не вступать в разговор — я не вступала. И если сейчас оглядываться назад, то я понимаю, что именно так нужно было поступить и в той ситуации.

Это был урок. Очень неприятный. Но урок о том, как не нужно поступать в такой ситуации.

И, кстати, после этого, когда люди приходили ко мне с подобными историями, мой главный совет был очень простым: не отвечайте. Даже если кажется, что вы все контролируете.

И я надеюсь, что эта история станет уроком не только для меня, но и для других людей. Потому что я уверена: я не единственный человек, на которого сегодня ведется такая атака. Таких людей гораздо больше.

И именно поэтому нужны более совершенные протоколы безопасности. Нужна психологическая поддержка. Нужны более доверительные отношения между людьми внутри организаций. Нужно понимание того, что происходит с человеком, который месяцами живет под таким давлением. Потому что белорусская политика — это очень стрессовая среда. Настолько стрессовая, что мы уже начинаем воспринимать ненормальные вещи как норму.

Когда я пришла в немецкую полицию и начала рассказывать все, что происходило, они сначала даже не могли поверить, что это реально. Для них это был какой-то параллельный мир. А для нас это уже повседневность. И это очень опасно. Поэтому нужно заботиться о своей психике. Нужно искать поддержку. Нужно обращаться к психологам. И это касается всех. Даже самых сильных людей. Даже самых брутальных мужчин, которые уверены, что могут все выдержать сами. Я уверена, что после всего этого они тоже выйдут с травмами. И об этом нужно помнить.

Что касается меня, то я действительно думала взять паузу. После всего этого мне казалось, что нужно отойти, отдохнуть, перестать участвовать в общественной деятельности. Потому что все это очень болезненно. Большая часть белорусской деятельности сегодня — это либо волонтерство, либо работа за очень скромные деньги. Ты делаешь это не ради карьеры, заработка. Ты делаешь это потому, что веришь в справедливость. Потому, что любишь свою страну. Потому, что любишь людей вокруг себя. И когда после этого получаешь такой удар, естественно возникает желание просто все бросить.

Но потом я успокоилась и поняла одну вещь. Именно этого они и хотели. Они хотели, чтобы я ушла. Чтобы замолчала. Чтобы перестала что-то делать. И я не хочу помогать пропаганде достигать этой цели.

Поэтому я буду продолжать.

• 14
• 0
• 7
• 7
• 0
• 2
• 0
• 2