Белорусы привезли из Копенгагена новую «святыню» — крест королевы Софии. Историки называют его бижутерией за 4000 евро
Что думают об артефакте Алесь Пашкевич и Алексей Ластовский.
22 августа в Копенгаген прибыл «первый белорусский пиратский флот» с золотой репликой Креста Дагмар — средневекового артефакта, который участники экспедиции связывают с Софией Менской, княжной XII века и королевой Дании.
Около знаменитой Русалочки белорусы устроили театрализованную драку на саблях, после сели в лодки и отправились по гавани датской столицы. На Королевской площади прошли концерт и церемония передачи копии, а затем её презентовали в Национальном музее Дании, где хранится оригинал. Завершилось путешествие посещением храма в Рингстеде — места захоронения Софии.
Никто, конечно, не собирался похищать музейную реликвию: «пиратской» акцию назвали иронически. Белорусы привезли в Копенгаген её современную копию, которую за около четырёх тысяч евро изготовил грузинский ювелир Илия Чакветадзе. В будущем реплику планируют передать Музею свободной Беларуси в Варшаве.
Сами участники называли своей миссией не буквальное возвращение музейного артефакта, а «возвращение в историческую память образа Софии Менской». Но ещё до высадки «флота» замысел начали критиковать историки. Был ли это действительно крест Софии? Можно ли называть эту акцию «возвращением национальной святыни»? И рождаются ли исторические мифы во время ярких медиаакций?
Мы поговорили об этом с историком Алесем Пашкевичем и директором Белорусского института публичной истории Алексеем Ластовским. Оба признают: версия о связи креста с Софией имеет право на обсуждение, а сама инициатива никому особо не вредит. Но её перспективы они видят по-разному.
Что в этой истории известно точно
В Национальном музее Дании хранится небольшой золотой крест-реликвия, украшенный перегородчатой эмалью. В Дании он известен как Крест Дагмар — по имени богемской принцессы Маркеты Пржемысловны, которая после брака с королём Вальдемаром II стала датской королевой Дагмар.
Крест нашли в XVII веке в церкви Святого Бента в Рингстеде, где находится королевский некрополь. Реликвию передали в Королевскую кунсткамеру, посчитав, что она могла принадлежать Дагмар. Но надёжной фиксации, из какой именно могилы происходит артефакт, не сохранилось.
Сам Национальный музей Дании называет предмет византийским золотым крестом с эмалью. Его датировка остаётся дискуссионной: исследователи относят его к периоду от XI века до примерно 1200 года. Музей также осторожно пишет, что в XVII веке только предполагали, будто крест принадлежал королеве Дагмар.
Алексей Ластовский обращает внимание: перед нами не тот случай, когда одна безусловная версия вдруг столкнулась с фантазией любителей. Наука точно не знает ни места создания креста, ни всех его владельцев, ни даже того, в чьей могиле его нашли.
— Сам крест явно относится к византийской традиции. Скорее всего, он был изготовлен в самой Византии, возможно, в Константинополе. Это очень качественная работа, которая требовала высокоразвитой ювелирной мастерской. Но точно сказать, где он был создан, мы не можем, — объясняет историк. — Не имеем мы и точной фиксации его находки. В XVII веке во время работ в королевском некрополе были нарушены несколько могил. Поэтому вполне возможно, что вещи перемешались и крест из одного захоронения попал в другое.
Именно эта неопределённость и оставила место для другой версии.
Как Крест Дагмар стал «Крестом Софии»
В 1978 году датская медиевистка и бывшая руководительница Национального музея Фрице Линдаль высказала гипотезу: крест могла привезти в Данию София Менская.
София, которую также называют Полоцкой, происходила из княжеского рода и в 1157 году вышла замуж за Вальдемара I Великого. Она стала королевой Дании и матерью двух будущих датских королей. По версии Линдаль, София могла привезти реликвию с собой, а после передать дочери Риксе. Захоронение Риксы находилось рядом с могилой Дагмар и было повреждено во время давних работ в некрополе.
В 2021 году к этой гипотезе вернулась Елизавета Дубинка-Гуща. В статье для рецензируемого Journal of Belarusian Studies она сравнила Крест Дагмар с Крестом Ефросинии Полоцкой. Исследовательница обратила внимание на сходство формы, цветов эмали и некоторых художественных деталей и даже допустила, что кресты могли быть изготовлены одним мастером.
Алексей Ластовский считает, что обсуждать такую версию можно. Однако она состоит из нескольких последовательных допущений, каждое из которых не имеет окончательного подтверждения:
— Крест мог передаваться в семье. София действительно происходила из земель, христианизированных в восточной, византийской традиции. Поэтому она выглядит возможным каналом, через который подобный артефакт мог попасть в Данию. Но нужно понимать, что это только гипотеза. Её можно обсуждать, можно пробовать искать подтверждения. Но она никогда не перейдёт в состояние, когда мы сможем точно сказать: «Это был крест Софии». Соответствующих источников, которые бы это подтвердили, попросту нет. А поскольку происхождение артефакта смутно, можно выдвигать и другие гипотезы, которые будут иметь подобную же ценность.
«Без собственной истории копия креста ничего не стоит»
Если Ластовский отделяет возможную научную гипотезу от слишком смелой публичной интерпретации, то Алесь Пашкевич ставит под сомнение и саму культурную перспективу новой реплики:
— Я не очень понимаю, зачем всё это. На создание национального мифа эта история не тянет, так как София Менская — неизвестная для большинства белорусов фигура, о ней нужно долго объяснять. Вспомнили крест, сделали копию — но зачем? Это просто дорогая вещь за четыре тысячи евро. Любой состоятельный человек может заказать себе подобную бижутерию. Мифы так не создаются, — говорит историк.
Для Алеся Пашкевича ценность определённого предмета определяется историей, которую вещь успела пережить вместе с обществом, и эмоциями, которые он вызывает.
В таком контексте он предлагает сравнить новую реплику с копиями Креста Ефросинии Полоцкой. Они также не являются оригиналами, но имеют для белорусов значительно больший вес. Дело не только в известности самой Ефросинии. Созданный в 1161 году крест исчез во время Второй мировой войны, а его судьба до сих пор неизвестна. Вокруг утраты возникла тайна, надежда на возвращение и убеждение, что исчезновение креста символизирует трагическую судьбу белорусского наследия.
— Крест Ефросинии мог бы не стать настолько популярным, если бы он не исчез. Вокруг него возник ореол: его вывезли, спрятали, мы не знаем, где он. Это создало тайну и ощущение, что для белорусов важно его вернуть, — рассуждает Алесь Пашкевич. — Поэтому и копия уже что-то олицетворяет: на неё падает свет истории настоящего креста, его судьбы и тайны.
С Крестом Дагмар такой истории в белорусской культуре нет:
— Он хранится в Копенгагене. Лежит себе в музее, его никто не прячет. Если бы кто-то выкупил на аукционе сам древний артефакт, это уже имело бы ценность хотя бы потому, что перед нами была бы настоящая тысячелетняя вещь. Но когда мы производим копию предмета, который не успел прожить в белорусском сознании никакой истории, одно только заявление не придаёт ему веса. У этого креста нет пережитого белорусами опыта. Он не участвовал ни в каких исторических событиях. Без собственной истории его копия ничего не стоит как исторический артефакт. Она остаётся бижутерией, — подытоживает он.
«Если людям нравится такой движ, то он тоже имеет право на существование»
Алексей Ластовский оценивает экспедицию мягче. По его мнению, не всё, что делается вокруг истории, должно соответствовать формату академической конференции. Публичная история может быть игрой, приключением и даже развлекательным аттракционом:
— Это безусловно медиаакция, направленная на то, чтобы собрать как можно больше внимания. Берётся идея, высказанная исследователями, и превращается в развлекательное приключение, рассчитанное на медийную раскрутку. Я сам в этом смысле немного консерватор, но если людям нравится такой движ, то он тоже имеет право на существование. Хорошо, когда история изучается в кабинетах, но она должна находить отклик в сердцах людей.
Проблему Ластовский видит в утверждениях, которые начинают сопровождать акцию:
— В основе проекта лежит очень шаткая версия. Говорить о статусе этого креста как национальной святыни белорусов — явное преувеличение и искажение. Его связь с Беларусью и Софией не доказана. А чтобы некая вещь стала национальным символом, она должна прожить большую историю в сознании людей. Недостаточно просто сделать амбициозное заявление и назвать её святыней.
Могут ли национальные мифы и символы создаваться искусственно
За историей о кресте стоит более широкий вопрос: может ли общество сознательно создать себе новый миф?
Алесь Пашкевич сомневается, что жизнеспособные национальные мифы вообще можно успешно конструировать искусственно по заранее составленному плану. Для этого нужен не только предмет и информационная кампания, но и общественный запрос, эмоциональный драйв и соответствующий исторический момент.
— Я не думаю, что мифы вообще создаются так: мол, вот вокруг этого стоит сделать миф, а вокруг другого не стоит. Если что-то закрепляется, это происходит более естественно. В определённый момент образ может «выстрелить», а может и нет. Многое зависит от потребности времени. Если же миф начинают делать искусственно, это часто ни к чему не приводит.
Классическим примером Алесь Пашкевич называет Краледворскую рукопись в Чехии. В XIX веке её выдали за памятник древней чешской литературы, но позже выяснилось, что это подделка. Тем не менее рукопись успела сыграть свою роль во времена национального возрождения: обществу было нужно доказательство древности и культурного величия чехов.
В белорусской истории подобную функцию, по словам Алеся Пашкевича, частично выполнили книги Миколы Ермаловича:
— В конце 1980‑х почти ничего подобного по-белорусски не было. Людям, особенно интеллигенции, были нужны вдохновляющие произведения, которые позволяли гордиться своим, белорусским, а не советским, прошлым. Ермалович разрушал одни мифы и одновременно создавал другие — например, о Великом Княжестве Литовском как исключительно белорусском государстве. Позже академическая наука многое не подтвердила. Но в тот момент книги отвечали на реальную общественную потребность и поэтому сработали.
Сегодня, считает историк, информационное поле уже не пустое. Есть историография, профессиональные исследователи и возможности быстро проверить громкую версию. Повторить ситуацию конца 1980‑х уже не получится.
«Нам не нужно доказывать, что мы европейцы»
Один из главных посылов экспедиции — показать, что белорусские земли уже в Средневековье были включены в европейское политическое и культурное пространство. София стала королевой Дании, а её дети — частью нескольких европейских династий.
Алеся Пашкевича такой аргумент не убеждает:
— Вся наша история — европейский контекст. История Великого Княжества Литовского — европейская. Наши магнаты учились в Европе, поддерживали связи с европейскими дворами, сюда приходили европейская культура и идеи. Нам не нужно через древнюю княжну, которую тысячу лет назад выдали замуж, ещё раз доказывать, что мы европейцы.
Алексей Ластовский смотрит на поиск европейских связей иначе. Он связывает его с нынешним положением белорусов, разбросанных по разным странам после большой волны эмиграции:
— Здесь есть очевидный парадокс. С одной стороны, люди ищут свои корни, своё наследие, то, что было подзабыто или утрачено. С другой — белорусы сейчас разбросаны по всему миру. Такая ситуация естественно заставляет искать что-то белорусское за пределами Беларуси. И вдруг выясняется, что наши следы можно найти в Копенгагене, Рингстеде, в датской династической истории.
Принесла ли акция пользу
Алексей Ластовский считает, что инициатива уже принесла очевидную пользу: о Софии Менской, Кресте Дагмар и средневековых связях между Полоцкой землёй и Скандинавией заговорили люди, которые раньше ничего о них не знали:
— Оживилась дискуссия об отношениях между Данией и Полоцкой и Менской землями. Генеалогические и международные связи того времени исследованы слабо и известны узкому кругу людей. Сейчас их обсуждают — и это полезно, — говорит он. — Самое страшное, когда прошлое нам неинтересно и воспринимается как далёкая страна. Если вокруг истории снимают фильмы, создают туристические объекты или устраивают такие акции, это всегда вызывает споры. Но через спор мы узнаём что-то новое о себе и формулируем собственные позиции.
По его мнению, даже недоказанная версия не нанесёт большого вреда, если публично называть её именно гипотезой:
— Крест никуда не исчезнет и не будет похищен пиратами. Люди собрали деньги, сделали реплику, получили возможность для приключения. Но одновременно они начали обсуждать обстоятельства находки креста, его происхождение и собственные корни. Поэтому позитив в этой истории тоже есть.
Алесь Пашкевич не верит, что реплика закрепится как значимый белорусский символ, но признаёт ценность самоорганизации:
— Я оцениваю скептически перспективу того, что этот образ закрепится. Но люди сами всё сделали: никого не ждали, ни на кого не перекладывали ответственность, ничего не требовали. Если у них есть ресурсы, задор и желание, это можно только приветствовать.
Впрочем, после путешествия в Копенгаген у реплики креста появилась собственная биография. Она стала артефактом белорусской эмиграции, публичной акции и большого спора о том, можно ли создать национальный миф в ювелирной мастерской. Пока же самое точное определение этой вещи зависит от того, кто на неё смотрит.
Комментарии