Чернякевич: Не ждите триумфального шествия белорусской литературы по Европе

Белорусская литература в эмиграции обрела новое дыхание и достигла небывалого расцвета. Такое впечатление может сложиться у тех, кто следит за белорусскими соцсетями и интересуется многочисленными презентациями и фестивалями. Оказывается, так красиво выглядит только надводная часть айсберга.

Под толщей воды происходят совсем другие процессы, которые могут не только радовать любителей отечественной книги, но и огорчать их. Вот угадайте: что является самым больным местом нашей литературы? Почему тюремные произведения не покидают белорусскую литературу уже три столетия? Способна ли белорусская литература покорить Европу через десятилетие-другое?

Ответы на неудобные вопросы BGmedia ищет вместе с Тихоном Чернякевичем, главным редактором сайта bellit.info и пресс-секретарем Международного союза белорусских писателей.

— Наша литература последних лет существует между двумя очень разными ожиданиями. С одной стороны — европейцы ищут новые формы и новые темы. С другой — белорусский читатель ждет от своих авторов художественного осмысления 2020 года. Не оказались ли белорусские писатели между этими двумя полюсами?

— Писатели всегда сталкиваются с вызовами — такова их работа. Писатели читают зарубежную литературу, своих ровесников — и выбирают наиболее привлекательный способ письма для себя, определяют свой путь. Перед каждым писателем может стоять не два, а десять или более вызовов; если же их нет, то, наверное, можно говорить не о литературе, а о хобби. Поэзия, проза, кино, театр, живопись — в жизни творца из любой сферы его дело забирает большую часть жизни. Поэтому вызовы — это нормальная, абсолютно естественная, хотя и нервная среда.

Почему до сих пор не написана книга о событиях 2020 года?

— Почему до сих пор у нас нет художественного произведения, которое бы осмыслило события 2020 года? Не хватило времени или не нашлось смельчаков, готовых разрабатывать эту трагедию?

— Как показывает история, такие сложные темы требуют времени. Вся литература о Второй мировой войне появилась после окончания войны, иногда художественные произведения появляются через десятилетия после завершения событий. А история 2020 года фактически не закончена, потому что результата, к которому мы идем и все ждем, еще нет.

Даже об украинской войне, конечно, пишутся книги военными, медиками, журналистами, которые ездят на фронт. Но художественных книг, романов — не нонфикшна, не воспоминаний, не биографических произведений — очень мало.

Я недавно слушал интервью Сергея Жадана с известным кинорежиссером Владимиром Яценко, который прямо признал, что такое кино пока невозможно: нужно, чтобы война закончилась. Тогда можно осмыслить или придумать истории, которые станут не агиткой, не пропагандой, не развлечением вроде Рэмбо — никто из нормальных кинорежиссеров не хочет снимать такое кино. Что абсолютно понятно: пропаганда — совсем не то кино, которое хочет снимать порядочный кинорежиссер.

Не такую литературу хочет писать серьезный прозаик. Ведь, получается, творец выступает в некоей пассивной роли: война не закончилась, тебе ежедневно прилетает, и ты не можешь рассказать что-то с активной позиции, как человек, который поучаствовал в окончании истории.

То же самое можно перенести и на белорусскую ситуацию. Повторюсь, сама история еще не закончена, анализировать прошлый период очень сложно. Поэтому, наверное, люди сейчас больше пишут, что с ними происходит здесь и сейчас — автофикшн.

Тюремная литература существовала в 19, 20 и в 21 веках

— После освобождения политзаключенных многие ждали мощной волны тюремной документалистики. Насколько эти ожидания оправдались? Должна ли сегодня литература свидетельствовать о пережитом или уже анализировать его?

— Ожидания частично оправдались, потому что книги выходят. Недавно Николай Дедок издал книгу, напечатали эссеистику Николая Статкевича, а Максим Знак сказал, что собирается готовить новое произведение. Хотя его тюремная литература передавалась на волю, издавалась и переводилась даже тогда, когда он еще сидел за решеткой. Это только несколько примеров из множества. Тюремная поэзия и проза, к сожалению, продолжают выходить, потому что очень многих затронули репрессии, люди делятся собственным опытом — и как свидетельством, и как автотерапией. Иногда — в форме книг, иногда в форме объемных интервью или видео. Этот опыт идет в инфопространство, пусть и не в виде художественной литературы, а просветительской или эссеистической. Если брать произведения Северинца или Статкевича, то это, скорее, эссеистика или даже философско-эссеистические произведения с рефлексией по поводу того, как надо было делать и что надо делать здесь и сейчас.

Рефлексия — очень хорошо, но художественная литература все-таки другое.

— Однако тюремное творчество сейчас оформилось как отдельное и полноценное направление белорусской литературы?

— Она никуда и не исчезала. Я в прошлом году сделал антологию классической тюремной поэзии «Стихи на Волю» на 400 страницах: туда включил произведения и Якуба Коласа, Алеся Гаруна, Максима Танка, Владимира Жилки, Ларисы Гениюш. Тюремная литература — очень старая традиция, поэтому начал книгу от филоматов 19 века (Чечот, Томаш Зан, «Марыська чарнаброва» Кастуся Калиновского). Сибирь, Володарка, Лукишки, Береза-Картузская, Лубянка, Американка, гестапо, ГУЛАГ. Включалась только та поэзия, которая писалась именно за решеткой и в ссылке. Мы, видите ли, имеем здесь серьезные и сильные традиции с большим количеством текстов и десятками имен. Причина в том, что абсолютная независимость страны до сих пор не достигнута: политзаключенные как в XIX, XX, так и XXI веке борются фактически за одни и те же права и свободы.

Белорусов тянет в сказку — это попытка убежать от реальности

— Пока не появился большой социальный роман о 2020 годе, очень интересно развиваются якобы «неголовные» жанры — детектив, young adult, фэнтези. Можно ли сказать, что именно там сегодня происходят наиболее интересные художественные поиски белорусской литературы?

— Тот же Ольгерд Бахаревич, который в прошлом году получил Лейпцигскую книжную премию, написал большое эссе о том, что нас тянет в сказку. Не слишком уместно в сегодняшней ситуации создавать сказки — абсолютно выдуманные миры с полностью выдуманными существами, либо о каком-то неопределенном времени (то ли 5‑й век, то ли 35-й). Но, к сожалению или к счастью, ситуация существует. Если полистать книги из полного списка нынешней премии Гедройца, то становится очевидным, что именно «сказки», в том или ином разрезе, и пишут сегодня творцы. Выдуманные миры — это антиутопии, иногда фэнтези или квази-сценарии. Видимо, это своеобразная форма побега от реальности, потому что окружающая действительность не дает вдохновения, чтобы писать; скорее наоборот, может разрушить психику и ее защитные механизмы, поэтому люди убегают в выдуманные миры, в которых пытаются найти ответы на злободневные вопросы. Получается ли убежать от реальности, выходит ли хорошая или среднего уровня литература из-под пера творцов — уже другой разговор. Выдуманные произведения сегодня такие, а если хочешь не выдуманные — покупай автофикшн, про то, что происходит здесь и сейчас.

— Белорусская поэзия откликнулась на события практически мгновенно, драматургия тоже нашла свою интонацию. Почему проза оказалась значительно более инертной? Ссылка на то, что для романа нужно больше времени — не работает: шесть лет срок большой… Речь идет об особенности жанра или признаке более глубокого кризиса?

— Я бы сказал, что и в поэзии революционная тема теряет свои позиции. Визуальная культура связана с тем, что травматическая история 2020 года более понятна для тех, кто вкладывается в эти проекты. А они, как правило, очень дорогие: и спектакли, и кинофильмы, в которых необходимо задействовать десятки людей и большие площадки. Это большие нарративы, в том числе трагедии, которые могут быть поданы как подходящие для понимания условному «среднему» европейскому зрителю или слушателю.

В прозе по-прежнему больше ценится внутренний опыт, индивидуальная история, которая необязательно связана с определенным временем, тем более с 2020 годом. Хотя кое-где можно найти аллюзии, параллели, кто-то, пиша даже фэнтези или антиутопию, может показать 2020 год. Аккуратненько часто. Безусловно, у многих еще работает и самоцензура, потому что люди волнуются: кто прочитает произведение, насколько широко пойдет книжка, можно ли будет ее взять в Беларусь и передать родителям — такие предостережения еще останавливают и литераторов, и читателей. Ведь книга еще — хард-копия, бумага, объект; кино можно посмотреть на YouTube, музыку можно включить, спектакль тоже можно посмотреть, но книгу надо везти. Эти предостережения работают.

Язык меняется, язык беднеет

— Изменился ли сам белорусский литературный язык после 2020 года? Стал ли белорусский художественный текст другим — не только тематически, но и эстетически?

— Я думаю, что да. За счет того, что язык существует в замкнутом пространстве, он явно беднеет. То есть, люди пишут достаточно регулярно, большой плюс есть в том, что появились десятки абсолютно новых авторов, есть разные инициативы, читательские клубы, книжные блоги. Тем, кто крутится в литературной сфере десятки лет, очевидно, что новая волна делает и много ошибок: часто не знают, как написать слово, не чувствуют русизмов, не чувствуют контекста употребления, банальной орфографии и пунктуации — это очевидно каждому, кто следит за процессом, потребляет контент, да и вообще берет в руки книги. Поэтому здесь очень большую роль имеют издательства, их способности в редактировании, хорошей корректуре. Иногда с проблемой не справляются даже они, потому что очень много нужно править и перерабатывать. Но все же это закономерность, ведь у нас, наверное, никогда не было столько писателей.

Люди приходят из русскоязычной среды, но видят, что белорусскоязычное интересует читателей, поэтому некоторые прогоняют свои русскоязычные тексты через чат GPT.

Известны случаи, когда приносят тексты, которые явно переведены на белорусский язык искусственным интеллектом; человек не стал переводить самостоятельно, а пропустил через программу и предоставил белорусский вариант.

Естественно, язык беднеет, язык меняется… Ситуацию могли бы частично исправить редакторские мастерские, способные готовить новых специалистов, а сама эта работа должна лучше оплачиваться. Ведь мы столкнулись с реальной проблемой.

— Недостаток хороших редакторов сегодня очевиден?

— Да, ощущается. Основной «пул» редакторов, насколько я знаю, завален работой. Впрочем, и конкуренция с русским языком никуда не исчезла. Я бы сказал, что в эмиграции за последние пять лет белорусы издали на русском языке в 10 раз больше художественной литературы, чем ее было в «дарэвалюцыйныя», «дажнівеньскія» времена. Им так проще, они так дышат, так чувствуют. Все это понятно, учитывая, сколько в Беларуси русскоязычного городского населения, из которого выходят, конечно, и литераторы. Поэтому дрейф профессионалов будет в русскоязычную сторону, и, прогнозирую, что все больший год от года и в Беларуси, и в диаспоре. Может, если начнет выполняться закон «О языках» 1990 года, то ситуация потихоньку начнет меняться, и лет через тридцать после того мы увидим другую картину. Но пока что все по-прежнему, скажем так, — и в Минске, и в условной Варшаве.

Создание Ассоциации белорусских издателей — это история успеха

— Белорусские издательства сегодня тоже в ловушке. Небольшие тиражи означают высокую стоимость книги, а узкий рынок не позволяет работать по законам большой книжной индустрии. Можно ли уже говорить о полноценной белорусской книжной отрасли в изгнании, или это все еще история о культурном выживании?

— Да что уж тут, вся наша литература — это история выживания, история Беларуси — история выживания. Сейчас мы сидим на Кафедральной площади в Вильнюсе, которая является примером того, что литовцы смогли выжить, в том числе благодаря школам, благодаря прессе, книгам на литовском языке. Литовцы заложили эти кирпичи и построили независимое государство. Это завидная история успеха.

То есть, история выживания никуда от нас не делась, потому что условия по-прежнему очень тяжелые. Доступ к читателю крайне ограничен, передать что-то в Беларусь очень сложно, соответственно, издателям по большей части нужно работать с нашими соотечественниками в диаспоре, которые могут еще купить книги.

— Значит, создание Ассоциации издателей (Ассоциация белорусских издателей — это первая профессиональная организация независимых издательств в эмиграции, официально зарегистрированная в июне 2026 года в Кракове, которая объединяет 11 издательств) — тоже история выживания книгоиздателей?

— О создании Ассоциации говорили еще лет 10—15 назад. Но тогда самим издателям не было понятно: а зачем это делать? Я помню такие встречи, в том числе инициированные писательским союзом. Нынешние условия существенно ухудшились, кризис обострился, пришло понимание, что гуртом легче и отца бить, как говорится. Поэтому Ассоциация наконец оформилась, идет активная коммуникация между издателями: совместные выезды, совместные проекты. Это прекрасно!

Я бы сказал, издательская сфера показала всей эмиграции 2020‑х годов позитивный пример: они смогли адаптироваться к ситуации, стали развиваться и расти, их стало в разы больше.

Сегодня можно уже даже сказать, что «разделили» между собой читателей: кто-то издает больше поэзию, кто-то занимается переводами, кто-то больше внимания уделяет детской литературе, а кто-то раскручивает дебютных авторов. В книгоиздательстве очевидное развитие и интересна сама история — об этом можно уже красивые книги писать, о белорусском книгоиздательском рынке. Это история успеха, а далеко не всегда в эмигрантских сферах их много, хватает как раз совсем других сюжетов: поражений или скандалов, ругани, разделов….

Издается много переводной литературы, а вот белорусскую переводят мало

— В последние годы все больше места в издательских планах занимают переводы. Это свидетельство взросления белорусской культуры или все же симптом кризиса современной белорусской прозы?

— Это абсолютно естественная вещь: во все времена все нации имели больше переводной литературы, чем авторской. В межвоенной Литве (именно этот период я сейчас изучаю) соотношение между изданием переводов и авторской литературы составляло хорошо если 50 на 50. Переводилась литература в том числе и с русского языка, и с польского. Буквально на днях я видел пост Литовского союза писателей, что они будут издавать следующие четыре месяца. В этом списке нет ни одного литовского автора! Они купили интересные авторские права из разных стран: из Азии, Латинской Америки, из США, Португалии — и спокойно издают переводную литературу. Поэтому бояться переводов не стоит.

— Может ли сегодня независимое белорусское издательство позволить себе издавать исключительно художественно весомые книги, или экономическая реальность заставляет все чаще думать о коммерческом успехе?

— Я думаю, что мало кого из белорусских издателей интересуют книги невысокой художественной ценности. Если это перевод, то нужно, чтобы был хит, грубо говоря, айфон, который люди захотят купить, иметь дома и читать, и потом докупить новую версию. Может быть и классический текст, как янушкевицкий «Гарри Поттер» или Толкин. Но кота в мешке — ни переводную, ни оригинальную книгу — никто не будет издавать. Должна быть хотя бы какая-то экспертная оценка, и каждое толковое издательство ее имеет. Читая регулярно интервью, видишь, что издатели более 50%, некоторые — до 90% рукописей не принимают. Видите, издают одну из десяти книг — лучшую из присланных. Ведь они очень часто вкладывают свои немногочисленные деньги и не слишком хотят рисковать. На низком качестве литературы далеко не уедешь.

Другое дело — среднее качество, средняя температура по больнице — уже другой вопрос. Тут уже дело вкуса издателя — что он считает высокохудожественной литературой.

— Какие примерные соотношения переводных и оригинальных произведений в сегодняшней белорусской литературе?

— Наверное, есть издатели, которые по большей части направлены на переводы (думаю, издательство «Янушкевіч» можно считать таким), на хиты художественной литературы, которые можно продать, оплатить расходы, зарплаты людям и не прогореть, естественно. Кто-то берется за переводные проекты с поддержкой: если какая-то страна (Литва, Польша, Германия, Швеция etc.) может оплатить печать, права, перевод — а это самый большой, дорогой пункт бюджета. Тогда можно провести рекламную кампанию, продать книгу и что-то заработать.

То есть, переводная литература держится, в том числе благодаря поддержке других стран, которые хотят донести свои достижения до белорусов.

Другое дело, что белорусские произведения слабо переводятся на другие языки — так сложилось исторически, потому что у нас как раз нет институций, которые поддерживают переводы на иностранные языки. Есть несколько хороших примеров, например, Ольгерд Бахаревич с Юлей Тимофеевой, Ева Вежновец, чья повесть «Па што ідзеш, воўча?» пошла по свету и попала в некий нерв (книга вышла на 10 языках). Это истории успеха, но таких очень мало и даются они невероятными усилиями, в том числе авторов.

— После смерти Светланы Курс многие заговорили о большой потере для белорусской литературы. Но можно ли вообще сегодня назвать имена писателей, которые задают тон современной белорусской прозе? Или эпоха «литературных лидеров» уже осталась в прошлом?

— С исторической перспективы можно говорить, что важно все: и дебютные авторы, и среднего качества тексты, и важны совсем разные жанры. Но для конкурентной среды, которой по своей природе является литература, все равно там присутствуют лидеры. Палитру авторов раскладывать на какие-то каноны, определять топ-10 или топ-20 всех времен, как у нас любят, мне лично очень сложно, потому что читаешь же десятки новых книг ежегодно, поэтому имеешь требовательное и специфическое отношение. На днях в Threads «взлетела», что называется, публикация о трех лучших белорусских книгах. 70—80% советов касались школьной классики (Короткевич, Быков, Колас), кто-то из более осведомленных называл расстрелянных поэтов, а кто не помнит ничего, кроме школьной программы, упорно навязывал Ивана Шамякина. А из нынешних писателей чаще всего вспоминали Бахаревича и Горвата. Упоминали еще и Светлану Курс, которой, к большому сожалению, с нами уже нет.

Мне эта милая и где-то наивная перекличка показала срез широкой аудитории, которая хоть немножечко что-то слышала о белорусской литературе. Но лидеры есть — речь о классиках и нескольких авторах, которые пишут сейчас.

Наши читатели — игроки на одном поле

— Белорусский читатель сегодня тоже живет в новой реальности. Эмиграция все больше воспринимается как жизнь «всерьез и надолго». Как это меняет отношение к белорусской книге?

— Наши читатели находятся и за границей, и в Беларуси.

Белорусы, которые давно уже за границей, создают книжные клубы, свои экосистемы (издатель—книжный магазин—презентация—обсуждение—авторы). То же самое, но в меньших масштабах и с меньшими охватами, существует и в Минске. Существуют авторы, которые пишут, сотрудничают с русскими издательствами, ходят на презентации — соответственно, создают свои системы. И есть классика, которая покрывает всех, переиздается и здесь, и там, и ценится здесь и там: Короткевича покупают и в Минске, и в Вильнюсе, и в Варшаве.

В принципе, все они — игроки на одном поле, хотя сейчас издать книжку в Минске — естественный квест, если не аркадная игра. Хорошо, кто-то еще рискует печатью, кто-то возвращается в государственные издательства, потому что в стране уже почти нет никаких других. Здесь мы с вами можем начать обсуждать тему компромиссности. Насколько несвобода влияет на качество литературы и насколько это местами вообще можно назвать литературой. А за границей говори что угодно, было бы кому слушать: здесь есть и авангардные движения, партизанские, самиздатовские. Например, издательство «Лысы чэрап»…

— Впервые слышу о таком.

— Они издали около десятка книг, пожалуй. Очень эпатажные, на грани фола, в духе DIY 1990-х. Но эти книги печатаются за счет того, что они продали 20—50 экземпляров предыдущего тиража, и за вырученные деньги напечатали новую книгу. То есть, есть издательские проекты, которые все барьеры обходят: там могут появляться как интересные вещи, так и совершенно нечитабельные.

Детская литература — очень больное место

— Если семья уже понимает, что дети будут расти в Польше, Германии или Литве, она все чаще покупает им книги на местном языке. Не станет ли именно детское чтение главным вызовом для белорусской книги в ближайшие годы?

— Детская литература всю дорогу больное место, потому что это очень дорогая книга: она значительно ближе к арту, и ее просто дорого издавать. А снижение инвестиций означает мгновенное падение качества: снижаешь расходы на бумагу, на художников, снижаешь расходы на графическую редактуру — и по книге это сразу видно. Это очень больная тема, для детей нужна белорусскоязычная литература. И ее нужно довольно много, потому что малыши читают очень быстро, могут одолевать несколько книг за день. Соответственно, нужно минимум 10—15 книг в месяц. И так, ступеньками, от книжки-картонки, которую ребенок листает в 2—3 года, до книг для 15‑летних подростков — выстраивать целый огромный книжный пласт. В Швеции, например, давно работает государственная программа культуры детского чтения: на каждый возраст есть уйма книг. Там прописана и поддержка художников, авторов, издательств — например, выдаются деньги за каждый раз, когда кто-то взял книжку в библиотеке, и это очень помогает.

В Литве также большие конкурсы в детской литературе. Если автор выигрывает конкурс, его книгу издают тиражом, скажем, 50 тысяч экземпляров, государство выдает автору нормальный гонорар за каждое выступление в школе, а выступлений может быть несколько десятков в год — за счет этого можно жить. Это нормальная европейская практика — выделять большие финансовые потоки на детское чтение.

С белорусской кризисной и партизанской ситуацией, где каждая изданная книжка — прорыв, это совершенно несравнимая ситуация. Поэтому абсолютно естественно, что детям будут покупать книжки на языках стран, где семьи живут. Но если родители идентифицируют себя белорусами, то, возможно, лучше всего было бы, чтобы они в первую очередь разговаривали с ребенком по-белорусски, во-вторых, по крайней мере разбавляли чтение книгами на белорусском языке.

При нашей кризисной ситуации это естественный путь. А книжки, хоть их и будет немного, должны быть качественной литературой, на которой бы не экономили. Красивой, с хорошей бумагой и крутыми иллюстрациями.

— Как сегодня вернуть случайного читателя — того, кто выбирает книгу не из чувства национального долга, а просто потому, что она интересна?

— Думаю, если человеку важна Беларусь, то он будет, хоть время от времени, обращаться к белорусским текстам. Как обращаются к белорусским спектаклям, белорусскому YouTube, поддерживая своих соотечественников. А кто будет плыть по инерции либо бесконечно все хаять или требовать «Даўлаталстаеўскага», того уже разве что могила исправит.

Триумфального шествия белорусской литературы по Европе ждать не стоит

— Что должно произойти, чтобы через десять лет о белорусской литературе снова заговорили как об одной из самых интересных литератур Восточной Европы?

— Я не знаю, я бы этого просто не ждал. Совсем. Как пессимист, я думаю, такого не произойдет. Но вполне вероятен хороший успех некоторых хороших книг в европейских странах. И не только книг, но и различных культурных проектов — от театра до кино. Впрочем, так и происходит, но не в таких масштабах, как могло, если бы ситуация была здоровой. К сожалению, ждать какого-то волшебного взрыва интереса к белорусской литературе (например, что Франция переведет 20 томов наших авторов, или в Лондоне появятся белорусские книжные магазины, или New York Times будет анализировать наши произведения) я бы не стал. Большие страны, которые держат мировой книжный рынок, больше всего заинтересованы собой, своей литературой. А зарубежная литература составляет совсем небольшой процент: чем больше страна, тем меньше процент. Иногда могут появляться книги, которые попадают в нерв времени: та же Алексиевич поймала нерв разрушения советской системы, и в своем цикле многогранно, с разных сторон, показала развал большого конструкта. Именно это обстоятельство вызвало интерес во многих регионах мира; кто-то откликался на военные события, кто-то на феминистические мотивы, кто-то — на радиацию.

Повесть «Куды ідзеш, воўча?» Евы Вежновец, которая вышла уже в 10 странах, затрагивает много тем, понятных среднеевропейскому читателю: война, судьба женщины, Холокост. Наверное, если кто-то захочет делать форматный цикл белорусских романов для европейской аудитории, я бы посоветовал сначала изучить, что именно в выбранной вами для завоевания стране люди вообще привыкли читать, что там ценится. Иначе ваша гениальная идея рискует для зарубежного издателя или издательского эксперта показаться каким-то абсурдом.

Вопрос Беларуси будет не на первом месте — это 100 процентов. Вопрос Беларуси вообще очень мало кого волнует в мире. Нужны более универсальные вещи, которые, впрочем, рискуют быть очень банальными. Вот вопрос России волнует значительно больше. Поэтому и книги Саши Филипенко так популярны, потому что он долгое время отвечал на читательский интерес к России. А перед тем годами работал исключительно для русского читателя.

— Какой книги сегодня больше всего не хватает белорусам? Какая книга еще не написана, но уже стала общественным ожиданием?

— Я бы дал свою проекцию — хороший цикл детских книг, классно оформленных. Десяток детских книжек — с классной историей, прекрасно нарисованных. И я считаю, что общество откликнулось бы на это, потому что все любят своих детей; если бы появился хит по-белорусски — это было бы отлично.

— Но есть ли у нас для этого высококлассные детские писатели?

— Я думаю, что есть. Может, кому-то что-то мешает на такое решиться. В нашей ситуации писатели вообще довольно часто говорят, что это бессмысленное занятие, они не верят, что это кому-то нужно. Друзьям, знакомым, близким и родным приходится уговаривать их, чтобы они дописали книгу и издали. Люди не верят в себя, занимаются большим самоедством. Впрочем, это тоже неплохая тема для сюжета.

• 3
• 0
• 0
• 1
• 0
• 0
• 0
• 0