«Возникают представления, что политзаключенные должны быть стойкими, собранными, благодарными. А реальность разная». Поговорили с людьми, которые водят депортированных буквально за руку
«А когда можно будет вернуться домой в Беларусь?» — этот вопрос волонтерка Настя из Варшавы услышала в первую же ночь, когда встречала группу депортированных политзаключенных. Настя вспоминает, как в тот момент у нее буквально «все внутри рассыпалось». Уже позже она узнала, что часть вывезенных белорусов действительно пыталась вернуться: они ходили в белорусские посольства, но это ни к чему не привело.
Встреча политзаключенных в Вильнюсе 19 марта 2026 года. Фото: «Наша Ніва»
Мы поговорили с пятью менторами инициативы Volnyja: из Польши, Литвы и Германии. Это белорусы с разным жизненным опытом и профессиями. Среди них айтишник, психолог, предприниматель, бизнес-аналитик и активистка. Они по-разному выстраивают работу, держат границы и переживают нагрузку, но всех объединяет цель — помочь политзаключенным, которых белорусские власти выкинули за пределы родной страны.
«Они злятся, что их выкинули из Беларуси»
Часто именно с этого вопроса — «а когда домой?» — и начинается работа менторов Volnyja. Это люди, которые сопровождают тех, кто еще несколько часов назад был в колониях, а теперь оказался в новой стране без документов, без вещей, без опоры и без понимания, что делать дальше. Стать ментором в «Вольных» можно довольно быстро: анкета, короткое обучение, встреча с психологом — и дальше уже первый подопечный. Но при этом важна психологическая устойчивость, способность держать границы и мотивация не спасать, а сопровождать. Это проверяют во время отбора: важно, чтобы человек не проваливался в чужие истории и не пытался проживать чужую жизнь вместо своей.
Наста до сих пор помнит, как она ждала первую большую группу. Политзаключенных вывозили с самого утра, без воды и еды, с мешками на голове. Поэтому первые действия максимально простые: накормить и помочь позвонить близким.
«Мы всю ночь просидели в ожидании, понимая, что к нам едут десятки людей. В тот день я поняла, что не знаю, что такое 80 человек физически. Когда помещение наполнилось людьми, стало ясно — это очень много. Я не ожидала увидеть столько людей сразу. Все очень разные, однако все в состоянии стресса».
Сумки освобожденных политзаключенных. 18 декабря 2025 года. Фото: «Наша Ніва»
Ментор Ольга из Вильнюса говорит, что эмоционально люди в первые часы реагируют очень по-разному. Кто-то чувствует облегчение и благодарит буквально за каждый шаг. Другие — особенно те, кого по дороге сильно запугивали, говорили, что вывезут в лес и могут расстрелять, — остаются в шоковом состоянии, в растерянности, будто замороженные.
«Если это активисты старого типа, они злятся, что их выкинули из Беларуси. Просто агрессия была у некоторых. Они сразу спрашивали, на что их поменяли, что дали за их освобождение. Многие говорили, что не надо было этого делать. Некоторым оставалось сидеть условно два месяца: люди хотели выйти и оставаться в своей стране».
Тяжелее всего тем, кто раньше не выезжал из Беларуси. У них нет опыта жизни в другой стране и понимания, как устроены базовые вещи.
«Я вообще не переживаю за активистов, журналистов, известных людей. Они найдут себя, найдут работу. Я больше переживаю за тех, кто жил в своем ритме: дом, работа, почти не пользовался интернетом. Им труднее всего устроиться».
Мария Колесникова, Марина Золотова, Павел Северинец вместе с другими депортированными политзаключенными приехали из Украины в Варшаву. 18 декабря 2025 года. Фото: «Наша Ніва»
В первые часы волонтеры не только кормят и дают телефон. Они собирают основную информацию, распределяют людей. И очень подробно объясняют, куда депортированные белорусы попали и что их ждет дальше. Самый интенсивный этап — это первые дни после приезда. Менторы возят на подачу документов, к докторам, помогают с покупкой базовых вещей, сопровождают в учреждения. Часто это происходит в ручном режиме: надо буквально ездить с подопечными и разбираться со всеми задачами на месте.
«Сначала это вопросы, как пользоваться транспортом и где купить молоток мясо отбивать, а дальше возникают вопросы более глубокие и сложные, как получать в Польше пенсию, например», — рассказывает Наста.
Волонтер Алекс из Вильнюса объясняет, что максимально быстро нужно закрыть базовые вещи (жилье, документы) и объяснить, как работает местная система: от государственных органов до повседневных процессов.
Некоторым трудно освоить новые технологии.
«Они просто не понимают, что такое виртуальная карта, как можно дистанционно открыть счет. У них нет компьютеров, ничего нет. Я просто приезжал к каждому со своим ноутбуком, вместе сидели, заполняли заявки, ездили, сканировали документы, буквально шаг за шагом».
К чему нужно быть готовым волонтерам
Когда жилье найдено, документы поданы и бывший политзаключенный начинает понимать, как все устроено, помощь не заканчивается, а просто становится другой. Даже если бывшие политзаключенные более или менее устроились, у них все равно могут оставаться вопросы. Наста говорит, что иногда все сводится к очень простым вещам:
«Мой подопечный позвонил мне в 7:30 утра спросить, почему не работает ужонд (управление, учреждение по-польски — НН). А он не работал, потому что еще был закрыт. И вот кажется, что человек сам сделал так много: и нашел себе жилье, и даже с документами что-то решил. А вот такое что-то простое, проверить заранее время работы ужонда, он не смог. И ему необходим был кто-то, кто просто ответит на этот вопрос в 7:30 утра».
Депортированные политзаключенные в Вильнюсе. 11 сентября 2025 года. Фото: «Наша Ніва»
В этот момент роль ментора меняется. Он уже не ведет за руку, а остается рядом как опора, тем, к кому можно обратиться даже с самым странным вопросом. Именно так свою роль описывает волонтер Максим, который живет в Германии:
«Самое главное — дать человеку понимание, что я у него есть. Если нужна помощь, он может обращаться. Дальше он сам решает, нужно ли ему это. И если не обращается, я исхожу из того, что он уже встроился. Но даже если через полгода подопечный выйдет на связь, я помогу. Потому что для меня это не сложно и не требует больших усилий».
Быстро становится понятно, что взаимодействие с бывшими политзаключенными не всегда идет по схеме «помог — получил благодарность». Бывшие заключенные могут сложно реагировать на вещи, которые людям без тюремного опыта кажутся обычными. Иногда это проявляется резкими или даже несправедливыми словами, за которыми стоят напряжение, усталость и попытка справиться с новой реальностью. Екатерина из Вроцлава вспоминает, как впервые столкнулась с таким:
«Мой подопечный сказал: «Мы тут с помойки должны есть, пока они там в офисах сидят». Я начала разбираться, и оказалось, что это вообще не про нехватку еды. Соседний магазин по своей инициативе передавал в центр временного размещения продукты с почти закончившимся сроком годности. С продуктами проблем не было. Люди регулярно получали продуктовые корзины. Однако этот момент — надавить на мое чувство вины, вызвать сожаление — я почувствовала».
Со стороны это может выглядеть как манипуляция или капризы, но за этим обычно стоит способ справиться с напряжением и привлечь внимание, когда других инструментов нет.
«Моя подопечная часто говорила, что поедет в Беларусь. В какой-то момент я устала и подумала: «Ну пусть едет, не могу больше отговаривать». А позже выяснилось, что она говорила такое всем, кто ей помогал. Сейчас она живет в Польше и даже сына планирует перевезти к себе».
Для менторов это одна из самых сложных частей работы. Важно держать границы и помогать прожить этот этап, а не отвечать на эмоции эмоциями.
Часто вокруг политзаключенных возникают представления, какими они должны быть: стойкими, собранными, благодарными. Но в реальности люди выходят из тюрьмы в разном состоянии и не всегда соответствуют этим представлениям.
«То, что у человека совпадает со мной политическая позиция, еще не означает, что совпадет все остальное: поведение, ценности, бэкграунд. И вот эта идеализация политзаключенных очень опасна».
«Я себя ввела в состояние, близкое к легкой депрессии»
У каждого ментора одновременно может быть несколько подопечных. У Алекса из Вильнюса сейчас три активных подопечных и еще около восьми «на второй стадии», когда помощь уже не ежедневная, но связь сохраняется. Он совмещает это с работой:
«Я фрилансер в IT, у меня гибкий график. Если подопечный напишет ночью, а я в это время работаю, я отвечу. Могу утром поработать, а днем заняться помощью, вечером догнать работу. Когда приезжали группы, я мог просто выпасть из работы на три-четыре дня, а потом все догонял.
Если нужно срочно помочь, я могу отложить работу без ущерба для себя. А когда проходит этот «горячий» этап, нагрузка становится значительно меньшей. Основные вопросы уже решены, и дальше это скорее поддержка: раз или два в неделю что-то подсказать или помочь».
Освобожденные политзаключенные в Вильнюсе, 19 марта 2026 года. Фото: «Наша Ніва»
Екатерина работает иначе. Она сопровождает трех человек, но при этом знает всех одиннадцать политзаключенных, которые остались во Вроцлаве. «Я взяла на себя и координацию, и работу с людьми во Вроцлаве, и с другими менторами».
Однако не всегда такую нагрузку удается выдерживать. Наста говорит, что в какой-то момент столкнулась с выгоранием, потому что не выстроила границ.
«Я себя в какой-то момент ввела в состояние, близкое к легкой депрессии, потому что чувствовала слишком большую ответственность за то, как эти люди проживают свои первые дни. Потом поняла, что должна быть не путеводной звездой, а скорее фонариком, который освещает путь».
Разница видна и в подходах. Мужчины-волонтеры чаще описывают менторство как задачу: помочь с документами, жильем, процессами и постепенно отойти. Алекс, например, говорит о «двух стадиях»: интенсивная помощь в начале и более редкая позже. Он старается не заходить глубоко в личное, если человек сам этого не просит. Женщины чаще эмоционально включаются в судьбы подопечных, говорят, что это иногда усложняет работу. При этом волонтеры Volnyja сходятся в одном: без границ долго работать невозможно. Независимо от формата и количества подопечных.
«Мы сейчас с тобой встречаемся, а потом я иду в гости»
Момент, когда подопечному уже не нужен ментор, становится заметным по простым вещам: человек реже пишет, меньше задает вопросов, пытается во всем разобраться сам. Максим формулирует это просто: если человек перестает выходить на связь, значит, он устроился. У Екатерины похожий ориентир: исчезает потребность приходить с каждым вопросом. Для самих менторов это и есть главный критерий — не полностью закрытые задачи, а исчезновение постоянной зависимости. Об успешной ресоциализации рассказывает ментор из Вильнюса Оля:
«Найти психологов, деньги на одежду — это проще. А вот момент, когда человеку нужно двигаться дальше — он самый важный и самый болезненный. Я понимаю это по очень конкретным вещам. Когда у человека появляются знакомые. Когда он говорит: «Мы сейчас с тобой встречаемся, а потом я иду в гости».
Люди начинают строить долгосрочные планы: искать квартиру, думать о работе, принимать решения вперед. И есть еще один важный момент. Человек начинает спрашивать: «Нужна ли помощь еще кому-нибудь?» У него есть силы что-то давать».