Бартосик: «Как ты можешь сравнивать скучный и банальный порнхаб с классической белорусской литературой!»
О «Гандураскім серыяле», юморе, который спасает, и роскошной жизни «Салідарнасці» рассказал бард и писатель Змитер Бартосик.
— Змитер, скоро исполняется 30 лет вашему политическому памфлету «Гандураскі серыял» о Доне Лукасе. Вы придумали его весной 96-го, «может, на полгода», — ведь осенью же точно все изменится. Но вот, как вы пели, «усё вастрэйшае становіцца кіно…»
Кажется ли вам сегодня, как многим из белорусов, что «Гандураскі серыял» вечен?
— Ну, сейчас мы все стали немного умнее. Вечного ничего не бывает, но что надолго — ну да.
Если брать просто холодным умом, то Беларусь сегодня — это российский сателлит. Владимир Владимирович собирается торчать до 2036‑го минимум. А там как здоровье позволит. Так что до 2036‑го надо нам как-то…
— Продержаться.
— Не у всех получится. Не хочется никого заряжать своим пессимизмом. Но ведь для кого-то это, может, даже оптимизм.
— Над этим памфлетом в 96‑м многие смеялись. Казалось, на злобу дня и весело же! В 2012-м, исполняя его, вы говорили, что Беларусь все сильнее напоминает Латинскую Америку. И уже меньше смеялись…
— А сейчас уже совсем не смешно. 1996‑й был годом больших манифестаций в Минске. И это год, когда именно много молодежи ходило на эти акции. Казалось, что новое поколение будет однозначно пробелорусским, с независимым настроем.
К сожалению, все наши мечты разбились о другую реальность. Все-таки советского поколения, его больше. Даже советские люди — это не поколение. Советский человек представлен в Беларуси во всех возрастных группах.
— Но ведь вы тоже советский человек. Родились в России, жили там до третьего класса, пока не переехали в Гомель. И вы же переиначились. И сейчас даже больше белорус, чем некоторые, кто родился в Беларуси.
— Мне даже стыдно стало перед собой, перед советским человеком. Действительно: чего это я на него погнал? Не самый плохой человек, в принципе.
Тут дело даже не в советскости. Мой товарищ, журналист Змитер Лупач рассказал, что в его деревне в домах не было никакой «детской», никаких «гостиных» и «залов». Была худшая хата и лучшая хата. То же самое и с одеждой: был костюм, чтобы пойти в костел или еще куда, на торжество.
То же самое и с языком. Как можно написать свою фамилию на кладбище на «худшем» языке? Либо по-польски, либо по-русски. На «худшем» языке можно с женой ругаться или говорить ни о чем. Но выходить в город, в райцентр ехать — это надо уже перестраивать свой язык на лучший язык. На «выходной».
Поэтому тут дело не в советскости. Белорусская беда именно вот в этом: в отношении к своему как к худшей хате, худшей одежде. То есть повседневной, в которой нельзя выходить на люди.
Некоторые говорят, что эта беда зародилась где-то в 50‑е годы, с началом советской урбанизации. Кто-то уверен, что это было посеяно еще в XIX веке. Но при сталинизме эта «худшая хата» усилилась страхом.
Вот такой «советский интернациональный пришелец», как я, который приехал, выучил белорусский язык как еще один язык, интересный, и потом задает вопрос: «Почему бы Беларуси не быть как Польша, Чехия, Литва?» Чтобы на фундаменте своей культуры что-то новое создавать. Абсолютно нормальный посыл как для понаехавшего интернационалиста, так и для неравнодушного националиста.
А «нормальный» человек, который выжил после всего, что тут творилось, он знает не только, где «лучший язык», но еще и где «опасный» язык. И как этот «знак беды» в его голове изменить? Не сделаю большого открытия, если скажу, что только кропотливой работой на культурной ниве.
— Вы когда-то говорили: надо доказать людям, что быть белорусом модно. Кажется, что в 2020‑м мы и сами поняли. Многие и раньше. Но что с того?
— Черту под двадцатым годом еще подводить рано. Как он отзовется в завтрашнем дне.
Кажется, что хотелось всего лишь справедливых свободных выборов. А неожиданно для всех прорвался национальный голос.
Может, белорусскость и не стала модной, но заметной стала далеко за пределами Беларуси. Для меня самым главным, что происходило в двадцатом, были дворовые концерты. Я просто физически чувствовал жажду публики к белорусскому слову, белорусской песне, белорусскому анекдоту.
Это хороший знак. Это знак того, что белорусский язык становится необходимым. Но это не значит, что мы доживем до урожая, увидим своими глазами те ростки, которые были посеяны.
«Влюбился я в тот город, который разрушили: в улицу Немигу и немижские дворы»
— Вы эмигрант со стажем. Можете сравнить, что и в какой эмиграции было самым трудным?
— Самое трудное, это когда тебя вырывают из города, где ты начал себя помнить. Дорогу до детского сада, где ты первый раз пошел в школу, где начал на девочек заглядываться. Первые любимые места. И когда тебя оттуда вырывают, это действительно травма.
Для меня это город Усть-Каменогорск, в восточном Казахстане, который я больше никогда не увидел. Потому что это более 4 тысяч километров от Беларуси. Побродил немного через гугл-карты по дворам детства, понимая, что мало что изменилось. Все остальное — а мы жили в Воронеже, Горьком, Гомеле — было легче.
В сегодняшней эмиграции не чувствую трудностей. Нет ни слез, ни ностальгии. Тоска и грусть только по моим бесконечным путешествиям по белорусским деревням. И эта дорога мне часто снится. Не конкретная дорога, а воображаемая. Как и какие-то странные несуществующие деревни, люди, которых на самом деле нет. И страх, что не успел спросить что-то самое важное.
А по сталинскому проспекту Минска у меня нет никакой ностальгии. Хотя я и прожил в столице почти 30 лет, перебравшись из Гомеля в конце 97-го.
Минск для меня — это не сегодняшний город Минск. Я все время искал минские старые следы, опрашивал людей про район Немиги.
Минск для меня разрушенный город. От него осталось несколько кусков в виде Раковского предместья, Верхнего города.
Все остальное — советский помпезный сталинский ансамбль. В плане архитектуры он был мне абсолютно безразличен. Потому что влюбился я в место, которое разрушили: в улицу Козьмодемьяновскую, в Замчище, и немижские дворы. То, что успел сфотографировать Зенон Позняк.
Другое дело, что в Минске я встретил много фантастических людей! Как Валентин Тарас, Михась Герчик, Арлен Кашкуревич. Их можно было слушать бесконечно! Вспоминаю наши разговоры и сам себе завидую.
В сегодняшней эмиграции есть какое-то легкое ежедневное психическое замутнение: а что я тут делаю вообще? Думаю, такое сегодня не у одного меня.
— Но ведь ваше чувство юмора помогает?
— Без юмора можно сойти с ума. Мне повезло, что со мной семья, поэтому юмора хватает. Постоянные подколы, шутки, веселые подтрунивания.
Я же сейчас начитываю аудиокниги. И иногда случаются интересные моменты. Как-то сидел на кухне и искал интонацию. Читал «Домовикамерон» Глобуса.
А там такой шел текст. «Такой ночи, как была с Домовиком, женщина не видела даже во снах. А во снах ее любили и медведь, и конь, и даже слон…»
В этот момент на кухню заходит дочь. «Ну, вот, — говорит — зашла только йогуртик взять. А попала на какой-то порнхаб».
«Как ты можешь? — говорю. — Как ты можешь сравнивать нудный и банальный порнхаб с классической белорусской литературой!»
Или еще случай. У Гапеева, в «Ночи дракона» есть фраза «Его руки скользили по нежной коже ее ног». Я прочитал эту фразу неправильно. Вместо «скОльзили», я прочитал «скользАли». Пришлось перечитывать.
Но ведь это не такая простая задача. Надо сделать тот же тембр, который был неделю назад. И чтобы микрофон был на том же расстоянии. Потому что не в студии же работаю, а дома.
И вот я перечитываю эту магическую фразу. «Его руки скользили по нежной коже ее ног». Раз прочитал. Второй. Третий. Не нравится. Сходил к компу, смонтировал в начитанное раньше. Не то.
И снова возвращаюсь к дивану и начинаю свою заевшую пластинку. «Его руки скользили по нежной коже ее ног». Наконец сынок, который делает уроки, не выдерживает. «Папа, блин. Его руки, наконец, когда-нибудь доскользят куда-нибудь, блин? По нежной. Коже. Ее. Ног?»
«Для этого, сынок, — говорю, — тебе надо, книжку послушать. Но, поверь мне. Даже, если куда и доскользят, это не самое главное».
Кстати, всех приглашаю посетить аудиотеку «Камуніката». Там уже много чего можно послушать.
— Семья у вас замечательная! Я в большом восторге от вашей дочери Юстыны и ее размышлений. И от вашей жены Татьяны, которая, может, даже спасла вас в 2020-м, отправив на родину деда в Одессу. Да по белорусским деревням с вами путешествовала, когда вы собирали истории по деревенским домам. Еще и на баяне вместе на сцене играет. Не женщина — чудо! Вы познакомились в интернете?
— Да, Татьяна, по совету своей коллеги, подала объявление на сайт знакомств. И я был первый, кто откликнулся.
Насколько она уже вытянула счастливый билет, у нее надо спросить. Но глядя на наших четверых детей, то не самый плохой билет получился (улыбается).
«Жив, здоров и на свободе. Это что — мало?»
— Ваша Юстына в прошлом году с большим отрывом от остальных исполнителей победила на фестивале «Бардовская осень». Когда-то и вы участвовали в нем в 90-х.
— Да, я волновался за дочь, и очень рад, что Юстына набрала больше всех голосов. Она на самом деле большая молодец.
А я участвовал в октябре 94-го. Это вообще первый выезд за границу, еще по советскому паспорту. Тогда был безвизовый режим с Польшей. Сейчас в это трудно поверить.
На фестивале тогда собралась довольно многочисленная публика, которая очень интересовалась белорусскостью. И не просто интересовалась, а много чего на ней создавала: писали стихи, пели, в том числе под гитару…
— В течение разговора слышу немножко какую-то грусть в вашем голосе…
— А чего грустить: жив, здоров и на свободе. Это что — мало? Жизнь роскошная. Пока есть чем заниматься, работа — так и делай.
Сколько всего интересного создается и в песенном жанре, в литературе, стихах. Начиная от Некляева, Насты Кудасовой. Всех не перечислить.
Не знаю, что будет с Республикой Беларусь. Но что касается белорусской культуры, — она точно еще поживет и удивит. В этом я не сомневаюсь.
Отличает сегодняшние времена от начала 90‑х то, что тогда было много людей, которые верили, что Беларусь стала независимой. Просто нормальной страной.
Люди возвращались, учили язык, пели песни. Да, их не было много, но и не мало. Тогда, чтобы попасть на ту же «Бардовскую осень», надо было пройти прослушивание, конкурс. Отобранные ехали в Бельск-Подляски на конкурс.
Нас из Беларуси было человек 10, может, 15. И был забит под завязку старый Дом культуры в Бельске. Нас вез из Беларуси «Тузін Гітоў». Немало было молодых авторов с Подляшья. Подлясской публике тогда это было интересно, круто, здорово. Даже стояли в проходах, потому что места закончились. Сегодня такое сложно представить.
Много чего создавалось в 90-е: и я пару песен написал, шедевр за шедевром лились из Шалкевича. А Камоцкий? А Мельников? А молодежь какая? Виноградов, Ребенок, Акулич, всех и не вспомню.
И да, на тех фестивалях я ничего не взял. Ни в 94-м, ни в 96-м. Я немного обиделся, надулся. Потому что я же такой бард хороший, а ничего не дали (улыбается).
Меня успокоил Вольский: «Зато у тебя проза хорошая!» Я говорю: «Ты про что? Какая проза у меня может быть?» Отвечает: «Выход в город». Это была моя рубрика в «Нашай Ніве». Говорит: «Это отличная проза!»
И так я успокоился! До сих пор вспоминаю слова Вольского и греюсь (улыбается).
Что касается настроения, то амплитуда, кажется, как у любого в эмиграции: скачет от веселья до грусти. Радуют дети. И это отвлекает от всякой херни.
И пока мне есть что начитывать, это хорошо. А мои «страдания» скорее о том, что идет не совсем так, как я хочу.
Но ведь я недавно начитал роскошный израильский роман Меира Шалева «За сіняй гарой». Всем советую послушать. Это фантастический роман!
Сейчас начитываю воспоминания Валентина Тараса. Так что мои «страдания» пока что больше связаны с чтением.
Ну и надо «добивать» свою книжку (смеется). Потому что я же озвучил, что решил поднять настроение белорусам, которые, кажется, в последнее время тоже немного загрустили. Поэтому, надеюсь, всем нам на радость, получится сборник веселых историй.
Сейчас читают
Галина Дербыш говорила прокурору: «Как умру, буду ко всем вам ночью приходить». И жизнь уже догнала ее судью и свидетелей. История пенсионерки, которой дали 20 лет колонии14
Комментарии