«Менты ходили по головам связанных людей». Экс-политзаключенный о пинском деле, год в ШИЗО и тюремную солидарность

— Давайте поговорим о настоящем, адаптации и жизни в Варшаве. Как вы себя чувствуете сейчас, как проходит ваш обычный день?

— Сейчас у меня жизнь очень налаживается. Я не боюсь, что меня снова посадят в тюрьму. Хотя были такие намеки, когда я становился на надзор в Беларуси: мне сказали готовиться, что поеду дальше сидеть. Сейчас все нормально. Медициной занимаюсь, на работу хожу — строю деревянные каркасные домики. Нормальная работа, достойная зарплата. Мне нравится. По вечерам гуляю по Варшаве, по центру. Осматриваюсь. Понимаю, что буду жить здесь, наверное, до конца жизни. Вышел я 25 февраля 2026 года, а приехал в Варшаву 18 марта. Совсем недавно.

— Сейчас вы живете в шелтере. Как устроен ваш быт здесь? Помогает ли такая среда — быть рядом с людьми с похожим опытом?

— В шелтере живут люди, которые прошли практически то же самое, что и я. Некоторые в колонии были, некоторые на «химии» с направлением, некоторые просто вовремя уехали, иначе тоже сидели бы в лагере. Хороший коллектив, у нас нет недоразумений. Помогают нам продуктами. Мы разговариваем, собираемся, чтобы обсудить какие-то проблемы.

— Трудно ли было начинать все с нуля в новой стране?

— Было тяжело. С работой помог мой друг, он тоже отбывал наказание в одной колонии со мной — в ПК-22 «Волчьи норы», только он освободился в 24-м. Когда я приехал, он узнал, что я в Варшаве, сразу меня нашел, подсказал, куда устроиться. Везде хорошо, когда много друзей.

Как ты жил в колонии, так к тебе относятся и после освобождения. Здесь в Варшаве находится очень много ребят, которые со мной отбывали наказание, я со всеми общаюсь, у меня есть практически все их контакты.

Я чувствую себя здесь в абсолютно полной безопасности. Народ дружелюбный, никто нигде не конфликтует. Полиция не ходит по дворам, чтобы тебя задержать, как в Беларуси. Здесь все по-другому, адекватная страна.

— С какими главными трудностями вы сталкиваетесь после выезда из Беларуси?

— Все зависит от человека. Если тебе все интересно, то будет легко даваться адаптация. Трудности есть с банками: счет открыть нельзя, карточку, банковские услуги недоступны. В остальном это чисто адаптация.

Очень сложно первое время адаптироваться к общению с людьми после колонии, потому что свой максимальный срок, шесть лет, я отсидел от звонка до звонка.

Я разговариваю со всеми, у меня получается, но о чем им рассказывать? Я стараюсь не рассказывать о колонии, только если люди сами интересуются. Мне просто не хочется вспоминать те времена.

Я понимаю одно: если бы я остался в Беларуси, моим родителям и близким было бы намного труднее от того, что я снова сижу в колонии. Там практикуются различные методы. Мне лучше быть здесь.

— Как рассказывали некоторые экс-политзаключенные, неволя разрушила их семьи. Повлияли ли эти шесть лет на ваши отношения в семье?

— Я вышел из колонии, меня встречала мать и родная сестра. Жена не встречала. На тот момент она со мной не развелась, и я думал, что у меня все будет нормально, а получилось вот так.

Она постоянно приезжала на свидания, ничего не говорила. Для меня было бы лучше, если бы мне сразу сказали правду. Когда человек выходит из колонии и узнает такое, могут быть разные реакции — психологически неуравновешенный мог бы натворить дел.

Я все воспринял нормально, поговорил с ней и принял для себя решение, что мне проще начинать жизнь заново.

Павялічыць

Нормальный, адекватный мужик в такой момент защитил бы женщин и детей, тем более они пришли туда вообще без ничего

— Давайте вернемся в август 2020 года. Что вы помните о событиях в Пинске?

— Со своей «подельницей» (как сказали менты) Еленой Мовшук мы вдвоем первыми побежали защищать людей, когда их окружили и начали избивать. Возле Пинского горисполкома стояли женщины, мужчины, дети. Они ждали подсчета голосов. Стояли, разговаривали, не кричали, ничего такого не делали. Людей было немного. Со стороны скверика их взял в кольцо ОМОН и пинские правоохранительные органы.

Были силовики в обмундировании и в форме без опознавательных знаков. Людей просто окружили и начали очень сильно сжимать в кольцо, началась давка. Полицейские начали избивать людей.

Один мужчина вырвался через парапет, весь в крови, и начал убегать. Я это увидел и побежал защищать. Через пару минут побежали остальные. Нам удалось разорвать круг у прохода, и люди (дети, женщины) начали оттуда убегать. Было очень серьезно. Нормальный, адекватный мужик в такой момент защитил бы женщин и детей, тем более они пришли туда вообще без ничего.

— Это было ваше первое участие в протестах? Какой была атмосфера в городе в те дни?

— Я принимал участие пару раз в десятом году, когда Милинкевич баллотировался в президенты. Он приезжал в Пинск, я с ним общался. Я давно понимал, что власть врет. Приходил, когда собирали подписи. Но у нас в городе никогда не было таких демонстраций и такой жести, как в августе 2020 года. Тогда, в день выборов, атмосфера была обычная, дружелюбная: люди вышли в город послушать результаты выборов, радовались. Никто никого не бил, люди между собой не ругались, пьяных не было.

Я не знаю, почему эти уроды-силовики начали заниматься беспределом. Народ им этого не простил. У нас в Пинске очень много народа всегда голосовало против Лукашенко, потому что все знали, что он фальсифицирует выборы.

Как только открылась дверь, я услышал, что весь участок кричит. Весь пол там был услан связанными людьми, которые лежали друг на друге, и по ним, по головам и рукам, ходили сотрудники

— Как произошло ваше задержание? Вы ожидали, что за вами придут?

— Это произошло вечером 10 августа 2020 года.

9‑го числа всех ментов в городе разогнали, они спрятались. Прилетел спецназ на вертолетах, его тоже разогнали, и они убежали прятаться в горисполком.

Вечером 10 августа я шел по городу с родной сестрой и племянником (ему было 12‑13 лет). Подъехала серебристая «Лада», оттуда выбежали четверо в обычной одежде. Они сразу оттолкнули племянника, он упал.

Я мог бы от них отбиться, они бы меня не задержали. Но я решил, что лучше пусть племянник с сестрой идут домой, а я поеду с ними. Они надели мне запрещенную пластиковую стяжку, сильно пережали руки, посадили на заднее сиденье посередине.

Сразу же нанесли удар в сторону уха, у меня пошла кровь. После этого нанесли еще 5‑6 ударов в область головы. Они забирали просто всех подряд на улице.

— Что происходило, когда вас привезли в милицию?

— Привезли меня на Кирова, 53, в ГОВД.

Там стояла шеренга сотрудников спецназа в обмундировании, со щитами и дубинками, человек по 15 с каждой стороны. Я шел через этот коридор, и они меня избивали.

Как только открылась дверь, я услышал, что весь участок кричит — кричали люди, которых избивали. Внизу был большой тир, и, как оказалось, весь пол там был услан связанными людьми, которые лежали один на другом, и по ним, по головам и рукам, ходили сотрудники.

Меня отвели на второй этаж. На полу из кафеля лежало около 10 человек, были лужи крови. Я понял, что мне скоро капец. Голова у меня распухла и была в три раза больше обычного.

Кровь из уха текла вплоть до 18 августа.

Меня бросили на пол, минут через пять подошли восемь-девять местных ментов. Сразу нанесли удар дубинкой по позвоночнику. Я перестал чувствовать руки и ноги, подумал, что сломали позвоночник. Я начал с ними ругаться: за что они меня избивают и занимаются беспределом? Они были без масок. Я повернул голову и узнал двоих: один учился с моим другом, второй занимался спортом.

Кровь из уха текла аж до 18 августа.

Меня кинули на пол, минут через пять подошли 8‑9 местных ментов. Сразу нанесли удар дубинкой по позвоночнику. Я перестал чувствовать руки и ноги, подумал, что сломали позвоночник. Я начал с ними ругаться: за что они меня избивают и занимаются беспределом?

Они были без масок. Я повернул голову и узнал двоих: один учился с моим другом, второй занимался спортом. Когда один из них понял, что я его узнал, не знал куда деться. Они избивали меня руками и ногами минут 20-40, били по голове, по бокам, по ногам.

— Они хоть как-то реагировали на ваши слова или просто продолжали бить?

— Они избивали, потом перестали.

В этот момент я услышал крик девушки: «Не трогайте меня, что вы делаете!» В угол, где стояла урна, полетели ее трусы и лифчик. Я обернулся и говорю: «Вы не охренели? Занимаетесь ерундой». За это меня снова начали избивать. Крика девушки я больше не слышал. Так я пролежал связанным в коридоре до 4 утра. Периодически раз в два-три часа они приходили и избивали меня и еще двоих мужиков. Потом меня затащили в пинский ИВС.

— Вы фиксировали побои?

— Да, 14 августа мой адвокат привел судмедэксперта. Он зафиксировал все на видео и фото.

Было рассечение на голове, остался шрам под волосами. Гематома была огромная, на краю осталось вздутие.

У меня есть документы о снятии побоев и о возбуждении уголовного дела на сотрудников ГОВД. Но дело «замяли». Аргументировали тем, что якобы видеокамеры в тот день не работали из-за «сильной грозы», хотя небо было ясное. И поэтому якобы невозможно точно выяснить, действительно ли меня избивали.

Когда меня только привезли в барановичское СИЗО, сотрудник посмотрел на меня и спросил, откуда меня такого привезли, потому что в таком состоянии они не имеют права принимать.

Я ответил: «Это ваши коллеги в Пинске избили». Он подумал и говорит: «Хорошо. Так и запишем, что ты упал с велосипеда».

Там все было куплено, они друг друга прикрывали. Коррупция и круговая порука.

Я ответил: «Это ваши коллеги в Пинске избили». Он подумал и говорит: «Хорошо. Так и запишем, что ты упал с велосипеда».

Там все было куплено, они друг друга прикрывали. Коррупция и круговая порука.

— Как долго вы были в ИВС и СИЗО? Оказывали ли вам медицинскую помощь?

— В ИВС я сидел с 10 по вечер 14 августа. В камере на четыре места нас было 17 или 18 человек. Спали по двое на кровати. Сильно избитые постоянно лежали, другие стояли или менялись. Некоторые вообще не могли присесть из-за отбитых органов.

В течение четырех суток меня постоянно выводили на допросы и по дороге избивали.

Однажды подвесили за наручники на трубу, я висел два часа.

Туалета не было — просто ведро в углу. Воду давали пить жестко хлорированную, непригодную для питья.

В СИЗО Барановичей я просидел около года. Никакой медпомощи не было. В колонии врачи приезжали раз в полгода, я записывался на прием, но мою фамилию вычеркивали из списков.

Зимой 2020 года в СИЗО врач принес мне таблетку прямо в бумажке. Я выпил, ночью меня скрутило судорогами, думал, умру. На утро рвало кровью. После этого решил у них таблетки не брать.

В передачах лекарства были запрещены. Только однажды, уже в колонии, мне разрешили получить медицинскую бандероль с лекарствами от родителей.

Позже у меня в СИЗО был случай потери сознания: давление зашкалило, трясло. Врач пришел через 20 минут, сделал укол и сказал, что это, наверное, был микроинсульт. Онемел мизинец. Никаких обследований не проводили.

В СИЗО условия были тяжелыми: на окнах «реснички» (железные жалюзи), света и воздуха нет. На полу в камере был кафель, постоянный холод.

Каждый день в 11 утра заставляли мыть камеру. Независимо от того, избит ты или нет — моют все. Иначе карцер. После уборки стояла сильная сырость. Но мы жили коллективно, помогали друг другу.

Павялічыць

— Вы прошли очень сильные испытания. Откуда вы брали силы держаться?

— Я понимал, что на свободе меня ждут родители, сестра, дети. Решил для себя, что должен выйти нормальным человеком. Я и сам помогал ребятам в камере. Когда свирепствовал коронавирус, карантина не было. Я общался с больными, но не заболел. От прививок отказывался, за что сидел в ШИЗО.

Первое время письма до меня не доходили. Как-то пришел цензор, принес сразу около 20 писем от абсолютно незнакомых людей, сказал «извини» и отдал их. Остальные письма, видимо, уничтожались. Я понимал, что люди меня поддерживают

— Расскажите, как проходил суд, что говорили во время заседания другие фигуранты «пинского дела»?

— Нас было 14 человек, все обычные граждане, мы друг друга не знали и познакомились уже только на закрытии дела. Была женщина с пятью детьми, ее судили вместе с мужем. Дело было сфальсифицировано, все решено заранее. На меня завели 1, 2 и 3 части 293 статьи (массовые беспорядки), но доказали только вторую.

На допросах меня избивали, требовали признаться, где я спрятал 20 долларов, которые мне якобы заплатили. Я отвечал: «Это вам, наверное, заплатили, чтобы вы людей били».

Я не скрывал, что применил силу к милиции. Я правильно сделал: один раз они тащили ребенка за ухо, я его забрал и отправил домой.

Второй раз трое силовиков со щитами избивали девушку, которая сидела на асфальте. Я отогнал их брусом, который лежал на земле.

За это меня опознали в ГОВД. На суде менты плакались и требовали денег (материальной компенсации). Коллективная повестка составила около 278 тысяч рублей. У многих подельников родители бедные. Мои родители погашали этот иск: продали мой бус, грузовик, легковую машину, списали деньги со счетов

— Как вас встретили в колонии и кем вы там работали?

— 19 июля 2021 года меня в наручниках привезли в ИК-22. В карантин нас въехало 22 человека, были и политические. Силовики в колонии меня помнили, называли «БЧБ-шник» и «змагар». Я им отвечал, что нормальный человек на моем месте поступил бы так же, иначе как бы я потом смотрел в глаза родителям. Многие менты понимали, что происходит, но боялись подавать вид.

В колонии я работал везде: крутил проволоку, кочегаром, на деревообработке, в столярке. За время срока заработал всего 1 837 рублей (около 500 долларов). Но в месяц выходило 80 копеек, так как все деньги шли на погашение иска.

Главное в ШИЗО — не подавать вид, что тебе плохо. Иначе менты будут постоянно тебя этим давить. Из-за этого давления ломалась психика, я видел людей, которые просто сошли с ума

— Вы почти год провели в ШИЗО. За что туда отправляли и как вы это пережили?

— За 5 лет у меня было 57 рапортов. Практически год — 237 суток — я отсидел в ШИЗО. Максимум у меня было 20 суток подряд. Сажали специально в межсезонье: когда батареи холодные, а на улице мороз.

Рапорты писали за все: неправильно поздоровался, приправы в тумбочке, руку во время движения поднял быстрее другой, листик красного чая каркадэ на дне сумки, 59 пачек сигарет в сумке вместо 60 по описи (хотя 60‑я пачка была у меня в кармане). Однажды написали «рапорт по домофону»: я сообщил на КПП в домофон, что меня «килешнули» в другой отряд, они расценили это как нецензурную брань.

Однажды мне написали сразу три нарушения в одном рапорте за то, что я вез дрова на коляске в кочегарку, хотя у меня было на это разрешение. Я пришел на комиссию и сказал: «Давайте мне ПКТ, я не собираюсь сидеть в вашем цирке». Они покричали, сказали, что не мне здесь решать, и выгнали.

Самое тяжелое в ШИЗО — это лето, когда в камере душно и нечем дышать. А когда холодно, я не сильно мерз. А вот мой друг отбыл 17 суток осенью, и потом два месяца не мог отогреться.

Главное в ШИЗО — не подавать виду, что тебе плохо. Иначе менты будут постоянно тебя этим давить. Из-за этого давления ломалась психика, я видел пятерых человек, которые просто сошли с ума. Одного 18‑летнего украинца накачали таблетками так, что у него слюна текла, потом дали 411 статью и добавили 8 месяцев к сроку.

В колонии я очень много читал. «Архипелаг ГУЛАГ», книги Акунина, «Крестоносцы» Сенкевича. А потом перестал читать, больше общался с людьми. Спасал юмор — все жили на приколах, без смеха там не выжить.

Я говорил им в глаза, что каяться не собираюсь, потому что поступил правильно. Перед кем просить помилования? Перед президентом, который, на мой взгляд, не президент?

— Вам предлагали писать прошение о помиловании?

— С 2022 года раз в год приезжали сотрудники КГБ или ГУБОПиК. Требовали записать видео и написать прошение о помиловании. Я отказывался, говорил им в глаза, что каяться не собираюсь, что тогда в августе я поступил правильно. И перед кем просить помилования? Перед президентом, который, на мой взгляд, не президент? После каждого их визита меня отправляли в ШИЗО.

— Вы чувствовали солидарность в колонии и как она проявлялась?

— В колонии все поддерживают друг друга. Тебе специально вешают «злостного нарушителя», ограничивают покупки в магазине до 84 рублей в месяц. Цены там заоблачные. Овощей и витаминов нет. Передачи запрещают рапортами. Если у тебя чего-то нет, ребята делятся с тобой, если у них нет — ты даешь им. По-другому там не выжить.

Я всегда помогал политзаключенным. Передавали вещи друг другу осторожно, чтобы никто не знал, иначе накажут.

Когда Алеся Пушкина везли в крытую тюрьму, мы с Димой Резановичем помогли ему собраться. Он поехал нормально. А потом мы узнали очень нехорошую новость — он умер. Ребята из соседней камеры рассказали, что к нему специально двое суток не пускали врача.

Павялічыць

— Жалеете ли вы о чем-нибудь сейчас, глядя на события прошлого?

— За эти шесть лет я потерял семью, лишился имущества. Но если бы отмотать время назад, зная, через что придется пройти, я бы все равно поступил точно так же. Я поступил по совести, защищал людей.

Я уверен на 100 процентов, что все те, кто избивал людей и причастен к смертям, рано или поздно понесут наказание — перед людским судом или перед Божьим. Бумеранг им прилетит.

У меня есть много фамилий ментов, которые следовало бы занести в черную книгу Беларуси.

— Какие ваши планы на жизнь сейчас?

— Сейчас главное — встать на ноги, заработать деньги. В дальнейшем хочу построить квартиру, возможно, создам новую семью.

Мы очень подружились с ребятами по нашему делу, поддерживаем связь.

С некоторыми, кто уже освободился или кого вывезли, живем в Варшаве, вместе снимаем жилье.

Я не хочу постоянно вспоминать тюрьму, я строю новую жизнь, и меня все устраивает.

• 18
• 0
• 0
• 1
• 0
• 4
• 5
• 6