Алексиевич об Алесе Адамовиче: Хотела бы спросить его, почему так и не наступил «Конец истории» Фукуямы?

Алесь Адамович разговаривает с женщинами для книги «Я из огненной деревни»

— Если сегодня оглядывать литературу второй половины XX века, можно ли сказать, что после Адамовича стало невозможно писать о катастрофах так, как писали раньше?

Наверное. Но самое главное — он оказался провидцем: первым сформулировал и вывел на литературную авансцену свидетеля. Именно свидетель сегодня — главный герой литературы. Алесь Адамович догадался об этом лет на 70‑80 раньше всех нас.

— Свою новую литературную практику он определил в некотором смысле претенциозным термином «сверхлитература»…

Видимо, наткнулся на эту находку и не сразу точно сформулировал ее суть. Броскость формулы вызвала определенное отчуждение, хотя на самом деле Адамович был абсолютно прав. Мы сегодня живем в мире, который он предложил.

— Таким образом, до Адамовича литература чаще всего рассказывала о человеке, а у него человек заговорил сам?

Трудно утверждать, что это был впервые найденный прием. Например, намного раньше, еще в 1917-м, Софья Федорченко, работавшая сестрой милосердия во время Первой мировой войны, начала создавать из солдатских голосов, разговоров и рассказов книгу «Народ на войне». Так что попытки найти новые способы связи с реальностью существовали и до нас.

— А вы пошли следом за знаменитым земляком случайно?

— Здесь глубже. Я выросла в деревне, поэтому литература в чистом, стилизованном виде меня не привлекала. С детства помнила сильные впечатления от деревенских разговоров на лавках и завалинках, а потом не находила этого рефрена в чисто беллетристическом оформлении реальности.

— Формула «Адамович повлиял на Алексиевич» давно на слуху, да и вы сами не раз называли его своим учителем. Но не стал ли он в определенном смысле учителем целого литературного поколения — даже авторов, которые его никогда не знали? Ведь фактически Адамович изменил саму природу литературы свидетельства.

Павялічыць

— К сожалению, мир мало узнал об Адамовиче. «Я из огненной деревни» была переведена всего на несколько языков, а для мировой литературы фактически осталась неизвестной. Поэтому честно было бы сказать так: многое из того, что сегодня пишут обо мне, на самом деле принадлежит Адамовичу. Я услышала это у него.

При всем том он не учил меня так, как некоторые представляют — мол, приносила ему куски книги, а мастер читал, что-то подсказывал. Ничего подобного! Он поставил мне мышление — через свои книги и, разумеется, наши разговоры. Так научилась видеть, чувствовать, думать вне пределов одной культуры — глобально. Адамович действительно обладал мировым мышлением, хотя оно, к сожалению, все равно осталось в достаточно узком кругу. В этом виновата и наша тогдашняя ограниченность: мы были отделены от остального мира, даже та же Россия нас не особо знала…

Как-то он поделился замыслом книги о женщинах на войне, которую сам хотел бы написать. Я увлеклась этой идеей, потому что в газетных командировках встречалась с такими женщинами, и они производили на меня сильное впечатление. Да и с детства помнила вдов погибших партизан… А потом просто принесла ему уже готовую книгу.

— «У войны не женское лицо»…

— И услышала: «Какое счастье, что не я, а вы взялись за эту тему»… — «Почему, Алесь Михайлович?» — «Мне в голову не пришло бы о некоторых вещах спросить, я даже не знал, что вы так мыслите, женщины, так смотрите: время по-другому, страх по-другому — у вас все как-то иначе». Вот, вот такая была учеба!

— Почему, на ваш взгляд, он так очевидно тянулся в творчестве к «мы», к соавторству?

— Действительно, «мы» звучало постоянно. Зачем ему так требовалась коллективность: от недостатка времени, или они с Брылем, Колесником, Граниным по ходу осмысливали все это, или еще что-то другое?.. Не знаю.

Павялічыць

Лично я из учебы у Адамовича вынесла идею нового жанра. До тонкостей и глубины обсуждения, дальнейшего пути не доходило: он был сильно занят своей дорогой, имел очень много дел и встреч. Ну и жил на два дома и на две страны — это все очень сложно.

Поэтому дальше шла абсолютно самостоятельно. И, по-моему, после второй книги поняла, что должен родиться цикл из пяти-семи книг, чтобы затронуть всю нашу историю. Конечно, тогда я еще не представляла, чем эта история закончится. Потом уже просто шла следом за жизнью.

— В массовом представлении Адамович — прежде всего писатель войны. Хотя, по моему мнению, на самом деле он писал нечто более универсальное — о том, как человек привыкает к злу и как зло становится нормой.

— Когда вспоминаю давние разговоры, то мы говорили действительно именно о человеческой природе, как он открывал для себя европейский опыт, а тот становился его личным — вот о чем рассуждали.

Тогда в воздухе буквально висела проблема новой мировой катастрофы, мы беспокоились, что все могло закончиться взрывом.

Где-то в 1984‑м или 85‑м в Минске даже прошла конференция, посвященная угрозе ядерной войны. После одного из основных докладчиков вызвали в ЦК, и заведующий отделом культуры Иван Антонович начал профилактическую беседу на повышенном голосе: «Что вы все пугаете атомной бомбой? Откуда вы взяли, что погибнет все человечество?!»

А после аргументов Адамовича сказал ему: «Если даже от всего нашего народа останется в живых десять человек, задача в том, чтобы они были советскими людьми». Закончил приблизительно следующим: «В этом я вижу цель своей работы, но и вашей, писательской, тоже».

Павялічыць

Однако Адамович жил иной философской дилеммой: нажать или не нажать кнопку с ядерной бомбой. Он стремился литературно осмыслить, что станет после этого с человечеством и обычным человеком, и не только советским или коммунистом… В своих эссе он был блестящим мыслителем, личностью мирового масштаба.

— Кстати, та классическая дискуссия в ЦК случилась буквально накануне Чернобыльской катастрофы… Предчувствие сбылось, хоть и в другой форме. Но в размышлениях о масштабном не исчезало и постоянное пристальное внимание Адамовича к переживаниям так называемых простых людей. Вообще, к свидетелям важных событий. Урок?

— Еще раз: это было очень важно — признать свидетеля главной личностью литературы.

Всегда вспоминаю, как один вертолетчик, сбрасывавший мешки с песком на реактор, попросил встретиться, а я говорю, что не имею времени. Он: «Нет, его нет у меня…» Встретились: человек был как скелет — не жилец… И сказал: «Хорошо, что вы не с блокнотом, а с диктофоном, потому что расскажу, что видел, но не понял. Может, и вы не доберетесь до правды, но придет время, когда люди это поймут».

Главный посыл Адамовича, как я сама для себя его сформулировала, ход его мыслей был об этом: увидеть жизнь, реальность глазами и ушами свидетелей. Так легче добраться до правды.

— Откуда у Адамовича такое внимание к сотням оттенков трагического? Из собственно пережитого на войне?

— Не только у него. Быков, Астафьев, Кондратьев — их много. Это поколение выросло в ужасе и обиде… Выскочить из такого круга очень тяжело. А то, что это удалось кому-то из моего поколения или мне в частности, — не потому, что мы умнее, а потому, что умнее на пятьдесят лет. Просто мы на время умнее. Нам уже другое досталось.— 

И при всем том — опять новый круг войны, опять «Цинковые мальчики»… Пусть теперь дроны летают и уже не нужны тысячи танков, но вопросы все те же. Человек пока не выбрался из тьмы бездны. Наверное, люди так же долго отучались от людоедства.

— Если бы сегодня можно было выбрать: что-то спросить у Адамовича или что-то ему рассказать — что бы вы выбрали?

— Я внимательная слушательница, которая любит при этом задавать вопросы. Расспрашивала бы, например, почему мы не можем вырваться из этого круга насилия. Почему так и не наступил «Конец истории» Фукуямы?

Было время, когда Адамович говорил с Далай-Ламой. Должна была выйти книга разговоров о зле и добре, о том, куда мы выбрались и выбрались ли вообще, о философском понимании жизни. К сожалению, что-то помешало — книга не появилась.

Когда ходила по чернобыльской земле, то думала: почему древние индейцы, когда убивали животное ради своей жизни, просили у него прощения и никогда не убивали больше, чем было нужно? А мы до этого уровня не дотянули. Мы бросили тех животных и ушли, а потом вернулись солдаты и начали расстреливать этих братьев меньших, особенно домашних. Они доверчиво тянулись к людям, а после расправы уцелевшие животные начали людей бояться.

То есть много новых вопросов, которые только-только начали подниматься, вновь сошли и растворились в этой культуре насилия.

— Хочу под конец разговора вернуться к самому началу вашего знакомства…

Едва окончила университет, когда получила задание сделать с ним интервью. Как раз вышла «Я из огненной деревни». Готовлюсь, перечитываю книгу — что ни мелочь, то философия чистого ужаса… Дозвонилась, прошу встретиться. «Хорошо». Но без назначения времени.

Через сколько дней сижу в редакции, вдруг открывается дверь — Адамович.

«Кто Алексиевич? Вы звонили мне». — «Ой, впервые классик сам приходит сюда…»

Смеется. В его поведении было что-то мальчишеское, доброе — и вообще очень много качеств, которым можно поучиться.

Красивый, умный человек, живой классик без пьедестала. О себе в бронзе он, наверное, не думал. Ему многие звонили с просьбами и приглашениями. Жена ругалась: «Сердце… Береги себя!» Куда там — этого он не умел: тут же отзывался, тут же шел.

Его бешено интересовала жизнь. Так и говорил: «живая жизнь». Он вообще любил точные формулировки: жизнь мертвая, жизнь живая… Но всегда — жизнь.

— И рядом с этим — смерть. Почему, понимая свой масштаб, не захотел быть похороненным ни на престижных московских, ни на минских кладбищах, а выбрал родную Глушу?

Это философия связи с той землей, откуда ты. Я была на его могиле не раз… Этот выбор — абсолютно мысль художника. О начале и конце.

Павялічыць

В целом мы далеки от того смысла жизни, о котором великие умы только догадывались. Адамович тоже пробивался к нему — и хотел об этом сказать, и пытался. С ним было интересно говорить на уровне таких идей. И подобный разговор трудно представить с кем-то из других писателей.

Помню свою последнюю встречу с Алесем Михайловичем. Я была у него дома, мы долго беседовали. Потом он спохватился: «Мне нужно идти в Дом литераторов! — и продолжает: — Давайте сначала вас провожу, а потом спущусь в метро».

Я даже не думала, что это прощание. Кажется, уже около подземки спросила о самочувствии. Помолчал и говорит: «Ну, не очень хорошо, но… Но, знаете, Света, интересно будет посмотреть: а что же там? А что же там? Неужели все только заканчивается?»

Развернулся, пошел, а я думаю: боже, даже туда ему хочется заглянуть и продумать… И все — в течение месяца умер.

— Мистическая история…

Вроде бы простая, но очень сильная. Это — Адамович.

• 2
• 0
• 0
• 0
• 1
• 0
• 0
• 2