Ее не хотели брать в музыкальную школу, а в 14 она сыграла в Карнеги-холле в Нью-Йорке. Белорусская скрипачка — о жизни в Лондоне, заработках и чем скрипка Страдивари за 14 миллионов евро отличается от обычной

Мы поговорили с Евой о том, можно ли прожить в Лондоне с концертов и сколько зарабатывают музыканты ведущих британских оркестров. А еще — о белорусской музыке и образовании, о том, как профессиональная зависть может стать двигателем карьеры и почему она не сдаст скрипку в багаж даже под угрозой смерти.

«Из Нью-Йорка я почти ничего не помню: сидела в отеле и занималась»

«Наша Ніва»: Ева, вы начали играть на скрипке в пять лет, а в девять уже поступили в Республиканскую гимназию-колледж при Академии музыки. Было ли у вас обычное детство — друзья, двор, каникулы? Было ли время на это?

Ева Волкова: В определенной степени все это было. Я ходила в школу, в колледже со мной учились одноклассники, которые тоже были музыкантами, поэтому общения хватало.

А вот каникулы были особенно болезненной темой. Путешествовать ради отдыха я начала только после окончания бакалавриата. До этого все семейные поездки были связаны с моей карьерой: конкурсы, мастер-классы, фестивали, концерты за границей. Посмотреть что-то в детстве мне почти не удавалось: в основном путешествия проходили со скрипкой в гостиничных номерах.

Моя мама в детстве очень серьезно занималась балетом. Думаю, она хотела дать мне как можно больше возможностей развиваться в том, что мне нравится. Родители мотивировали меня подаваться на конкурсы, ездить на фестивали. Мама очень много этим занималась, но она никогда не хотела вырастить из меня виртуоза — ей хотелось, чтобы я развивалась в том, что люблю.

«НН»: Сколько часов в день вы занимались? Бывали ли моменты, когда вы начинали ненавидеть скрипку?

ЕВ: Мой музыкальный путь был очень неровным. Не было такого, что в пять лет я пришла в музыкальную школу и из меня сразу начали растить Паганини.

Но примерно в десять лет я сама решила, что должна заниматься шесть часов в день, и долго старалась придерживаться этого графика.

Сейчас все зависит от дня и от того, сколько репертуара нужно выучить. Если можно полениться, я, конечно, поленюсь. Если нужно что-то выучить — буду заниматься до победного конца.

Мне кажется, у каждого человека есть какая-то детская травма. Моя, наверное, — чрезмерная амбициозность и желание доказать всем вокруг, какая я крутая. Это ело меня изнутри. Мне казалось, что нужно заниматься, потому что только благодаря этому я могу заслужить любовь, уважение, понимание и все остальное. Не в том смысле, что родители меня не любили. Просто я видела, как много они для меня делают, и чувствовала, что должна отдавать еще больше.

«НН»: Помните, каким был ваш первый опыт сцены?

ЕВ: Первое публичное выступление я почти не помню — разве что это был первый экзамен в музыкальной школе. В детстве я была очень тревожной. Когда выходила на сцену, перед глазами словно возникала завеса — было очень страшно. Поэтому воспоминаний осталось немного. Тревожность и боязнь сцены сопровождали меня очень долго.

Сейчас я чувствую себя намного увереннее. Это была моя самая большая проблема: в работе можно просчитать технические и музыкальные вещи, но в поведении на сцене всегда остается непредсказуемый элемент, и меня это страшно раздражало. Я читала литературу, интервью музыкантов о том, как они с этим справляются, и последние пять лет активно работала над собой. Сейчас на сцене я чувствую себя вполне хорошо.

«НН»: В 11 лет вы впервые выступили с Белорусским государственным симфоническим оркестром. Как это произошло?

ЕВ: В гимназии-колледже, кажется, дважды в год устраивали прослушивания, чтобы выбрать тех, кто сыграет с оркестром. Долгое время это было моей мечтой. На первом прослушивании меня не взяли, и я очень расстроилась. Попробовала в следующий раз — и все получилось. Было очень волнительно, но тогда я чувствовала себя звездой. Это было приятно.

«НН»: В подростковом возрасте вы выступали в Нью-Йорке. Что это был за концерт?

ЕВ: Это был концерт лауреатов конкурса в Японии. Меня пригласили, и мы поехали. Выступали дети и взрослые из разных номинаций.

Мне было примерно 14 лет. Большую часть времени я провела в отеле: занималась и готовилась, поэтому сам Нью-Йорк помню мало.

Выступать было тревожно. Со мной играл мой педагог — он скрипач и пианист, тогда аккомпанировал мне на фортепиано. Потом он сказал: «Все говорят, что в Carnegie Hall больше волнуешься, чем в других концертных залах. Там особая атмосфера».

«НН»: Хотите повторить такое выступление уже во взрослом возрасте?

ЕВ: Не могу сказать, что это отдельная амбиция. Приятно играть в престижном зале, но у меня всегда больше желания исполнить конкретное произведение, чем сыграть в каком-то особенном месте. От этого получаю больше удовольствия. Конечно, было бы неплохо, но посмотрим.

Павялічыць

«В Британии выяснилось, что с преподавателем можно спорить»

«НН»: Что белорусское музыкальное образование дало вам такого, чего не дала британская система? А что потом пришлось в себе перестраивать?

ЕВ: Сильная сторона белорусской системы — очень основательная теоретическая база: композиция, гармония, анализ того, как устроена музыка. В колледже этому посвящалось много дисциплин и времени. Когда я приехала в Великобританию, для меня было шоком, что на первом курсе консерватории мы выполняли задания по теории, которые в Беларуси делали примерно в пятом или седьмом классе. Я боялась, что будет сложно, а получилось наоборот.

В Беларуси больше дисциплины: к экзаменам нужно серьезно готовиться, тебе ставят оценки, в детстве тебя оценивают гораздо строже. Есть стереотип о белорусских и российских музыкальных педагогах, которые не стесняются в выражениях, когда критикуют. Мы с этим, конечно, тоже сталкивались. Не знаю, насколько хорошо это было в тот момент для ребенка, но сейчас устойчивость и здоровое восприятие критики мне помогают: что бы тебе ни сказали, нужно продолжать работать.

В Великобритании музыкальные школы есть, но специализированных учреждений, куда дети поступают в раннем возрасте, не так много. Большинство занимается частно и сдает экзамены, которые, на мой взгляд, проще экзаменов в белорусских музыкальных школах. Поэтому в Беларуси намного раньше приучают к регулярным занятиям и серьезной оценке результата.

В Британии на консерваторском уровне гораздо больше рефлексии. Мы много размышляли, как играет один музыкант, как второй, что между ними общего, чем они отличаются, как сыграл бы ты сам и почему. Здесь меньше готовых правил и больше свободы.

После белорусской системы в этой свободе сначала теряешься. Ты привыкла: преподаватель сказал — ты делаешь. А в Великобритании выясняется, что у тебя есть право выбора и оно даже поощряется. Можно спросить преподавателя: «А почему нельзя сыграть так?» Начнется дискуссия, и, возможно, вместе вы придете к третьему варианту. Здесь много читают, пишут эссе, анализируют литературу и формируют собственное мнение.

«НН»: Вы поступили сразу в три лондонские консерватории. Насколько сложно пройти такой отбор?

ЕВ: Для меня поступление не было очень сложным, потому что мне повезло с хорошей технической и музыкальной базой. Но многое зависит от того, сколько в конкретный год выделено финансирования на определенное отделение и из каких стран приезжают студенты.

Например, если в какой-то год приезжает много студентов из Китая, у которых часто больше возможностей оплатить образование самостоятельно и не получать стипендию, общих мест, возможно, будет меньше, как и стипендиальных. Но все зависит от конкретной консерватории, отделения и года.

Если ты можешь сам оплачивать учебу, поступить, думаю, не так сложно: принимают многих. Но образование очень дорогое, поэтому почти все борются за стипендии, а их получают немногие.

«НН»: Что было самым сложным после переезда в Великобританию?

ЕВ: Сначала было тяжело и с языком, и с коммуникацией. Можно знать язык, но у каждого из нас есть собственные фразы, манера говорить и презентовать себя — то, через что проявляется наша индивидуальность и за что люди нас любят или не любят. Когда ты недавно начала пользоваться языком, сложно понять, как перестроить свою белорусскую личность под английский язык и при этом остаться настоящей.

Мне было сложно показывать себя людям и находить друзей. Английский менталитет довольно сдержанный, люди мало делятся личным. Я знала об этом, но не ожидала, что так будет почти со всеми.

Зато люди очень доброжелательные, конфликты возникают редко. Сдержанность мешает, когда хочешь подружиться, но помогает, когда нужно решить проблему: не будет оскорблений и «качания прав», разговор всегда останется спокойным.

«Для комфортной жизни в Лондоне нужно 1600—1700 фунтов в месяц»

«НН»: Вы учились в Королевском колледже музыки на полной стипендии. На что ее хватало?

ЕВ: Я закончила колледж в июле. Полная стипендия покрывала исключительно стоимость образования, но не жилье и другие жизненные расходы. Студентам можно подрабатывать, но есть ограничения: нельзя работать как самозанятый, а выплаты за работу оформляются через университет и облагаются налогом.

Официальный необлагаемый минимум в Великобритании — около 12 тысяч фунтов в год (это примерно 14 тысяч евро, или почти 50 тысяч рублей. — НН), но для Лондона это, конечно, очень мало.

После выпуска я анализировала, к какому доходу хотела бы прийти. Для относительно комфортной жизни в Лондоне, на мой взгляд, нужно иметь 1600—1700 фунтов в месяц (примерно 1900—2000 евро, или 6600—7000 рублей. — НН). Это должно покрывать жилье, еду, транспорт и все остальные расходы, чтобы можно было жить в нормальной квартире и что-то откладывать.

В дальнейшем я хотела бы продолжить свое образование. Мой педагог говорил, что хорошему музыканту нужно учиться до 35 лет. Это могут быть Artist Diploma, докторантура — вообще, стоит учиться как можно больше. Во время учебы ты не только получаешь знания, но попадаешь в разные институты, знакомишься с людьми из разных стран, создаешь профессиональную сеть контактов. Чем больше учишься, тем больше людей встречаешь и тем больше шансов, что в будущем вы будете сотрудничать.

«НН»: Сколько может получить скрипач в Лондоне за концерт? Можно ли жить только с музыки?

ЕВ: Разброс заработков очень большой. Есть то, что мы называем халтурами: выступления на корпоративах, свадьбах, похоронах. Можно играть с независимыми оркестрами, которые приглашают на отдельный проект, а можно работать по контракту в постоянном оркестре — например, London Symphony Orchestra или London Philharmonic Orchestra.

Насколько я слышала, зарплаты в таких оркестрах начинаются примерно от 30 тысяч фунтов в год (около 35 тысяч евро, или 124 тысяч рублей. — НН). Если говорить об очень известных музыкантах, гонорары могут составлять от нескольких тысяч до 100 тысяч фунтов за один концерт (около 117 тысяч евро, или 413 тысяч рублей. — НН). Но это уже имена масштаба Марты Аргерих или Ван Юйцзя — гиганты классической музыки, и шанс достичь такого уровня невелик.

Жить с музыки можно, но большинство лондонских музыкантов, в том числе мои преподаватели, совмещают разные занятия: преподают, играют в оркестрах и камерных ансамблях, выступают соло. Это всегда фриланс и сочетание разных направлений.

«Ах ты зараза, как же ты хорошо играешь!»

«НН»: Вы раньше писали, что провалили много конкурсов. Какая неудача была самой болезненной?

ЕВ: Не могу назвать одну неудачу, о которой жалею. Случалось разное: на конкурсах я забывала текст, то есть что играть дальше, у меня выпадал из рук смычок — чего только не было. Сразу после провала это болит, но потом вспоминаешь даже с юмором. Неудачи случаются у всех, в том числе у очень успешных музыкантов, и сами по себе ничего не доказывают.

Конкурс требует другого способа подготовки. Нужна максимальная техническая точность, выразительное исполнение всего, что обозначено в партитуре. В жюри сидят разные люди, и нужно понравиться всем. Это не дает много пространства, чтобы проявить себя как уникальный артист. Все нужно «причесать и прилизать». На обычном концерте можно подумать: «А сделаю здесь что-нибудь необычное — возможно, кто-то не поймет, но будет интересно». На конкурсе такой роскоши нет: все должно быть на сто из ста.

Но конкурсы полезны. В детстве я участвовала не в самых крупных из них, а сейчас хочу заняться конкурсами уже осознанно: посмотреть, как все работает, и составить для себя и будущих учеников определенный список правил, которые помогают получить результат.

Важнейшее качество современного музыканта — адаптивность: способность подстроиться под разных преподавателей, жюри, аудиторию и конкретное событие. Важно, чтобы идея, которая возникает в момент исполнения, сразу воплощалась в звуке, без необходимости долго заниматься, чтобы только научиться ее реализовывать.

«НН»: А как насчет конкуренции в музыкальной среде? Знакома ли вам профессиональная зависть?

ЕВ: Музыкальная зависть знакома мне как ничто другое. Наверное, она была главным двигателем моего прогресса. В детстве я совсем не считалась особенно талантливой. Меня даже не хотели брать в музыкальную школу — сказали, что нет слуха. Но если ребенок начинает заниматься музыкой до шести лет, у него с большой вероятностью может развиться абсолютный слух. Со мной так и произошло.

Когда я видела, как кто-то хорошо играет, меня начинало есть изнутри, что у кого-то получается лучше, и я бежала заниматься. Мама до сих пор вспоминает, как мы пришли в филармонию на концерт учеников моей музыкальной школы. Девочка моего возраста, с которой мы позже учились и дружили, выступала на сцене. Мне настолько невыносимо было видеть ее успех, что я спряталась под кресло и закрыла уши, чтобы не слышать.

Я много работала над этим. Зависть может заставить начать что-то делать, но твоя работа не должна рождаться из негативных чувств — лучше, чтобы она шла из любви. Сейчас, мне кажется, я превратила зависть во вдохновение. Смотрю на кого-то и думаю: «Ах ты зараза, как же ты хорошо играешь!» Потом слушаю, анализирую, что человек делает технически и как попробовать это самой.

Так пополняется арсенал: ты можешь сыграть и так, и иначе, а на сцене выбрать то оружие, с помощью которого будешь в себя влюблять.

Конкуренция тоже, безусловно, существует. Были близкие друзья, которые тайком подавались на стипендии, конкурсы, проекты и фестивали. Ты спрашиваешь, над чем человек работает, рассказываешь, что сама не знаешь, что делать, просишь совета, а он ничем не делится. Потом выясняется, что он подался повсюду.

Со временем к этому привыкаешь. Понимаешь, что человек выбрал такой метод и имеет право не делиться своими контактами и ресурсами. Но до того, чтобы, как в фильме «Пианистка» с Изабель Юппер, подсыпать кому-то стекло в карман, не доходит. Мы, конечно, сумасшедшие, но не настолько.

«НН»: Какая у вас самая амбициозная профессиональная цель?

ЕВ: Главная проблема любой артистической профессии в том, что никогда не знаешь, получится ли желаемое. В финансах или IT путь более понятен: учишься, рассылаешь резюме, получаешь позицию, потом — повышение. Если прикладываешь достаточно усилий, видишь систему, по которой можешь дойти до нужной точки.

В творческой индустрии все категорически непредсказуемо. Да, существуют престижные фестивали: если попадешь туда, познакомишься с людьми, запишешь это в резюме, и работодатель увидит, что ты хороший профессионал. Но мы работаем с эмоциями и человеческим восприятием артиста. Очень многое зависит от удачи.

Накануне выпуска я очень волновалась: что делать дальше, как жить? Но это непродуктивная тревога. Нужно прилагать максимум усилий, анализировать рынок и свою работу и надеяться на лучшее. Многие мои знакомые начинали как музыканты, закончили учебу, а потом сменили профессию и стали врачами или IT-специалистами. Никогда не знаешь, как все повернется.

Я хотела бы делать всего понемногу: играть в оркестрах и камерных ансамблях, выступать соло и преподавать. Моя позиция — делай что можешь, и будь что будет.

Павялічыць

«Вау-эффект был только от мысли, что в моих руках 12 миллионов»

«НН»: На какой скрипке вы играете и сколько она стоит?

ЕВ: Я играю на копии скрипки Guarneri «Lipinski», сделанной в мастерской Florian Leonhard. Когда ее покупали, она стоила около 30 тысяч фунтов (около 35 тысяч евро, или 124 тысяч рублей. — НН). Деньги собирали общими усилиями родителей, фондов, меценатов и людей, которые слышали меня на концертах и могли пожертвовать что-то на инструмент. Оплата растянулась на долгое время.

Старинные скрипки Страдивари, Гварнери и других известных мастеров могут прекрасно звучать, но требуют особого ухода, капризны к погоде и влажности. Современные мастерские делают отличные копии таких инструментов. Своей скрипкой я полностью довольна.

Разброс цен огромен. Хороший концертный инструмент, думаю, можно купить примерно за 10 тысяч фунтов (около 11,7 тысячи евро, или 41 тысяча рублей. — НН), возможно, даже дешевле.

А дальше стоимость может доходить до невероятных сумм. Однажды мне дали попробовать скрипку Страдивари, которая тогда стоила 12 миллионов фунтов (около 14 миллионов евро, или почти 50 миллионов рублей. — НН). Это было пять или шесть лет назад, с тех пор она, наверное, подорожала.

«НН»: Какие ощущения от скрипки за 12 миллионов?

ЕВ: Скрипка как скрипка. Вау-эффект был только от мысли: «О, у меня в руках 12 миллионов». Мне даже показалось, что с точки зрения моего комфорта и того, как я хочу играть, собственная скрипка мне нравится больше. В случае Страдивари или Гварнери значительную часть суммы платишь за имя мастера.

У каждого инструмента есть плюсы и минусы. Выбор зависит от того, какого звука и тембра ты хочешь, какой репертуар собираешься исполнять — оркестровый, камерный или сольный — и какими преимуществами готов пожертвовать.

«НН»: Сложно ли ухаживать за скрипкой?

ЕВ: Желательно раз в год возить ее в мастерскую на сервис: там проверяют, все ли стоит на месте, при необходимости восстанавливают лаковое покрытие. После игры инструмент нужно чистить. Смычок мы покрываем канифолью — спрессованной смолой, которая превращается в липкую пыль и оседает на скрипке. Если ее не снимать, портится лак, а позже может повредиться и древесина.

Ну и вообще с инструментом нужно обращаться аккуратно. Желательно не забывать скрипку в поездах.

«НН»: Как инструмент перевозят, например, в самолете?

ЕВ: Это большой источник тревоги для музыкантов.

Виолончелисты обычно покупают для инструмента отдельное место, иногда даже два. Я тоже долгое время покупала дополнительное место для скрипки.

Потом нашла польскую компанию Trinity Violin Cases, которая производит очень маленькие футляры: скрипка помещается в небольшой чемодан, а смычок — в отдельный футляр, который используется как его ручка. Инструмент идет в ручную кладь и помещается на верхнюю полку.

Но даже с таким футляром у меня случались конфликты с сотрудниками аэропорта, которые требовали сдать скрипку в багаж. Я говорила: «В багаж — только через мой труп. Лучше убейте меня прямо здесь». Есть много историй и фотографий, как футляры со скрипками и виолончелями выезжали на багажную ленту полностью разбитыми. На это без слез не взглянешь.

В метро люди часто спрашивают: «Ой, это у вас укулеле?» Я отвечаю: «Ага».

«Белорусское искусство нужно выводить в международное сообщество»

«НН»: В 2025 году вы сделали в Лондоне программу из произведений Галины Гореловой, Ольги Подгайской и Ларисы Симакович. Почему вам было важно сыграть белорусскую музыку?

ЕВ: В Англии я очень скучаю по нашей музыке и традициям. В университете у меня была дисциплина по организации проектов, в рамках которой нужно было что-то организовать. Я решила: сделаю концерт белорусской музыки. Так совпало, что все выбранные авторы оказались женщинами. Я подумала: «Это вообще прекрасно, еще лучше».

События последних шести лет подталкивают к мысли, что белорусское искусство нужно выводить в международное сообщество, утверждать его самостоятельность и независимый путь. У нас есть много уникальных вещей, которыми можно поделиться с международной публикой. Это качественно, красиво, вкусно — людям нравится.

«НН»: В последние годы вы участвовали во многочисленных концертах в поддержку Украины. Почему для вас это важно?

ЕВ: Если предлагают — нужно участвовать. Даже если это не оплачивается, все равно нужно, по-другому нельзя. Обычно там играют мои друзья, отличные музыканты, звучат произведения прекрасных композиторов. Это невероятно интересная и сложная музыка. Мой друг-композитор, который сам является скрипачом, пишет для скрипки так сложно, что я спрашиваю: «Зачем ты такой мазохист по отношению к самому себе?»

Эту музыку очень интересно исполнять, но в процессе работы над ней много боли и рефлексии. И все же сейчас это нужно делать.

Люди в Европе не хотят все время смотреть новости и страшные видео. Нужно доносить до них историю другими, обходными путями. Человек приходит на концерт, слушает, ему нравится. Возможно, потом он что-то прочитает: что это за история, откуда музыканты и композиторы, что сейчас происходит в их стране.

«НН»: Как после 2022 года изменилось отношение европейского музыкального сообщества к российским артистам и репертуару?

ЕВ: В первые месяцы после начала полномасштабной войны отменяли некоторые концерты, в которых планировалось исполнение российских композиторов.

Сейчас я не замечаю, чтобы англичане или другие европейцы обращали на это внимание.

Украинцы, по понятным причинам, реагируют: устраивают протесты против приглашения российских артистов. Но к ним прислушиваются не так часто.

«НН»: Вы сами согласились бы играть с российскими музыкантами?

ЕВ: В нашей консерватории есть студенты из России. У людей, с которыми я играю, антивоенная позиция, они больше не ездят в Россию и живут в Англии. С теми, кто поддерживает войну, я точно не стала бы играть. С людьми, которые никак не выражают своего отношения, — скорее всего, тоже.

Но бывают сложные ситуации. Тебя приглашают в камерный ансамбль или оркестр, и никто заранее не присылает список участников вместе с их отношением к войне. Можно согласиться, а потом узнать, что кто-то ее поддерживает. Если откажешься в последний момент, подведешь весь коллектив, в том числе британцев и других европейцев, которые не имеют к этому отношения. Тут палка о двух концах.

«НН»: А если бы вас сейчас пригласили выступить с белорусским государственным оркестром?

ЕВ: Сомневаюсь, что пригласили бы. Но даже если бы пригласили, наверное, отказалась бы.

Но, конечно, я хотела бы вернуться домой. В Беларуси у меня были маленькие ученики, я до сих пор их вспоминаю и думаю: я столько всего выучила и так хотела бы им это передать, помочь посмотреть на вещи под другим углом! Мне хотелось бы и выступать, и преподавать в Беларуси, но сегодняшние обстоятельства этого не позволяют.

«Барочную музыку могу слушать 24 часа в сутки»

«НН»: Слушаете ли вы классическую музыку в свободное время?

ЕВ: Конечно. У меня есть особенная любовь — барочная музыка. Я могла бы слушать ее 24 часа в сутки и не уставать.

Музыкант не может просто слушать музыку, он все равно начинает ее анализировать. Если у тебя абсолютный слух, вместе со звуками в голове проходят названия всех нот и гармонические системы. Если это происходит долго, устаешь.

Иногда возникает настроение на Моцарта, Баха или Шостаковича. Когда готовишь, например, концерт Бартока, то не только читаешь письма, дневники и биографию композитора, но слушаешь его симфонии и камерную музыку. Она звучит фоном, пока занимаешься бытовыми делами, чтобы подсознательно проникнуться атмосферой и идеями.

Люблю и электронную музыку, немного пишу ее сама. На бакалавриате брала курс электронной композиции, потому что у меня было много друзей, которые работали диджеями и создавали такую музыку. В магистратуре времени стало меньше, но сейчас я закончила учебу и надеюсь вернуться к этому.

Еще очень люблю фольклор — белорусский просто фантастический, также нравится балканская народная музыка.

Когда работала над электронной композицией для экзамена, нашла сайт с записями белорусской фольклорной музыки, собранными по регионам. Нажимаешь на конкретную деревню на карте Беларуси и можешь послушать ее песни. Одну из этих записей я использовала в своей электронной композиции.

Современную поп-музыку мне слушать сложнее: многие мелодические и гармонические решения очень простые, я слышала их слишком много раз. Но есть и исключения. Например, испанская певица Rosalía делает очень интересную и при этом популярную музыку, включает в нее элементы фламенко, много слушает классику и вдохновляется ею. Это хороший пример того, как классические влияния переосмысливаются и становятся интересными большому количеству людей.

«НН»: Когда музыка в последний раз вызывала у вас слезы?

ЕВ: Иногда меня действительно пробивает на слезу. Последнее особенно сильное впечатление я получила на фестивале в Будапеште, где студенческий оркестр с Барнабашем Келеменом в роли концертмейстера исполнял «Дивертисмент» Бартока. Это была невероятно вдохновенная работа лидеров секций, бешеная коммуникация между музыкантами и очень интересные артистические решения. Плюс сам Барток — яркая музыка, сильно вдохновленная венгерским фольклором. Это было чудесно.

«НН»: Для чего оркестру нужен дирижер?

ЕВ: Когда перед тобой сидят 60 человек, у всех разное понимание того, что такое медленно, быстро, громко или тихо и как вообще нужно играть. Поэтому выбирают одного человека, который все объединяет.

Если сравнить с электронной музыкой, дирижер делает мастеринг: организует материал, чтобы он был сбалансирован по динамике, артикуляции и музыкальным решениям. Он приводит взгляды большого количества людей к чему-то единому, чтобы оркестр не звучал как непонятно что.

«НН»: С каких произведений вы посоветовали бы начать знакомство с классической музыкой людям, далеким от нее?

ЕВ: Не хотела бы называть только «Времена года» Вивальди — их и так все знают. Хотя это прекрасная музыка, которая нравится людям, ее нужно слушать и играть.

Для знакомства со скрипкой я посоветовала бы скрипичные концерты Моцарта, сольные сонаты и партиты Баха. А самым важным произведением, написанным за все время, для меня является «Хорошо темперированный клавир» Баха — сборник прелюдий и фуг для клавишного инструмента. Это и мое любимое произведение. Думаю, если его послушает человек, не знакомый с классической музыкой, ему захочется пойти дальше.

Павялічыць

«В спортзал хожу без удовольствия»

«НН»: Как профессия музыканта влияет на дружбу и личную жизнь?

ЕВ: Очень сильно. У музыканта нет графика, когда приходишь на работу в девять и возвращаешься в пять. Репетиции могут начинаться утром, днем или поздно вечером и заканчиваться очень поздно. Сложно строить совместные планы: в последний момент могут предложить выгодное сотрудничество, и ты, конечно, захочешь согласиться.

Для классического музыканта почти невозможно развиваться без учебы в разных странах. Нужно собрать как можно больше взглядов и тенденций, чтобы понять, чего хочешь сама. Поэтому приходится много ездить, а с постоянными поездками сложно строить личные отношения.

С дружбой проще. Когда знакомишься с людьми, которые не занимаются классической музыкой, их впечатляет, что ты музыкантка. Им многое интересно о тебе, поэтому сойтись может быть легче.

«НН»: Что в жизни вы делаете плохо, а что с удовольствием?

ЕВ: Из того, что я делаю плохо, но с удовольствием — играю на виоле да гамба, старинном струнном инструменте, похожем на виолончель. Делаю это действительно плохо, но мне нравится.

Я люблю изучать языки. Долго и старательно учила японский, потом поняла, что в ближайшее время он мне не очень пригодится, и начала немецкий. Раньше учила французский. Мне нравится структурность языков: много элементов пазла, перевод слов через понимание общего контекста. По той же причине люблю судоку.

Хожу на выставки и в музеи. Это важно и для основной работы: музыкант должен быть хорошо образованным в других видах искусства. Люблю природу, ботанические сады и парки. Хотела бы сказать, что люблю ходить в спортзал, но это будет ложью. В спортзал я хожу плохо и без удовольствия.

«НН»: Если бы сейчас перед вами сидела пятилетняя Ева со своей первой скрипкой, что бы вы ей сказали?

ЕВ: Если брать профессиональное, то больше анализировать все, что я делаю и что происходит вокруг, более осознанно распределять время и усилия.

Я посоветовала бы себе и другим музыкантам на раннем этапе карьеры много слушать и анализировать.

Успех не всегда зависит от бешеного количества наигранных часов. Они не повредят, но только на них успешную карьеру построить трудно. Нужно анализировать, как будет развиваться твоя карьера, относиться к ней как к личному бренду и бизнесу.

А если это просто пожелание себе пятилетней — я бы посоветовала меньше расстраиваться, когда что-то идет не так. Событие, которое развивается не так, как тебе хочется, может привести к результату, даже лучшему, чем тот, которого ты ожидала.

• 27
• 0
• 0
• 1
• 0
• 0
• 0
• 3