Федута о памятнике Паскевичу в Гомеле: Чугунной ногой встанет на границе с Украиной, демонстрируя, что уж белорусскую землю Петербург не отдаст

Как-то неожиданно обрушивается на нас информация о новых исторических знаках. Вот и блогеров повезли на место бывшей Володарки. То есть Володарка как улица имени Володарского осталась, ничего она не бывшая. Просто Пищаловский замок утратил гордое звание следственного изолятора №1 и превращается во вполне современную зону для развлечений.

Нет, в отличие от соседей по СИЗО, я не возмущен тем, что фудкорт или отель будут открыты в помещениях, «где нас пытали». Может быть, потому что меня там не пытали, а то, что происходило, я считал не пыткой, а естественным в современной Беларуси испытанием для немолодого дядьки, который успел пройти определенный путь в политике.

Но ведь — совпало.

Историю переписывают у нас на глазах, причем не только на бумаге.

В старом городе Кенигсберге, где еще, наверное, слышны шаги старого Иммануила Канта и куда мою маму вывозили из Беларуси в Германию, поставили памятник Михаилу Муравьеву. Тому самому. Который «вешатель». Вряд ли Михаил Николаевич бывал в Кенигсберге — может, транзитом, во время заграничного похода императорской армии 1813—1815 годов.

Но памятник установили не тому, молодому офицеру, который пережил тяжелое ранение, а старому генералу от инфантерии — точную копию памятника, установленного некогда в 1898 году в Вильне, как альтернативу установленному тогда же юбилейному памятнику Адаму Мицкевичу.

Дескать: нате! Вот и теперь памятник Муравьеву там, в калининградском анклаве, то же самое, тот же смысл: нате! И Польше: нате! И Литве: нате! И жителям Латгалии: нате! Ну, белорусы — народ покладистый, съедят, даже не задумываясь.

Теперь в Гомеле готовятся ставить памятник фельдмаршалу Ивану Федоровичу Паскевичу. Тоже — символ. Паскевичем в Польше в 1831—1856 гг. непослушных детей пугали. Я это не выдумал: Осип Пржецлавский в очерке, посвященном Генрику Ржевускому, который более ста лет хранился в рукописном отделе Пушкинского Дома в Петербурге, написал. А Пржецлавский точно знал, что пишет: он с Паскевичем знаком был, ибо занимал в Царстве Польском не последнее чиновничье место.

Паскевич был отличным пиарщиком. Его родственник Грибоедов подписал мир с Персией — а слава досталась Паскевичу (отсюда — графское звание Паскевича-Эриванского). Взяв за три дня в 1831 году обессиленную Варшаву, послал докладывать императору внука генералиссимуса Суворова.

И Николай I оценил этот символический жест: Суворов-внук был прощен навеки (ибо запятнан был участием в декабристских заговорах — да-да, представьте себе), а Паскевич получил титул князя Паскевича-Варшавского.

Вот теперь памятник князю Варшавскому будет стоять в Гомеле. Помните, как возмущались бестактностью строк на постаменте памятника Пушкину в Могилеве — тех, из «Клеветникам России». Тогда удалось отбиться.

Теперь — не отобьемся. Его светлость Паскевич-Эриванский-Варшавский чугунной ногой встанет на границе с Украиной, демонстрируя, что уж белорусскую землю Петербург не отдаст.

Тот, имперский Петербург, из которого нынешняя российская элита хочет вывести свою генеалогию. И одновременно — тот, бандитский Петербург, из которого она на самом деле и происходит.

И все это — с имперско-бандитской помпой, с торжественностью! Только вот внука генералиссимуса Суворова не хватает, чтобы отправить в кремлевские подвалы с соответствующей реляцией. Не Грызлова же посылать. Он же — не Суворов, а, скорее, Новосильцев, приставленный смотреть и докладывать.

Кант, на могиле которого еще в домуравьевские времена я побывал (мама возила меня ребенком, а потом водила по улицам в поисках того дома, где она работала в 1944—45 годах), говорил: есть два чуда, которым я не перестаю удивляться — звездному небу над нами и моральному закону внутри нас. Я не Кант, разумеется.

Но есть еще одно чудо: бесконечная попытка белорусских правящих элит наступать на грабли собственной памяти, делая вид, что они не знают, что творят.

Уступая историю (пядь за пядью, постамент за постаментом), переписывая историю ради сиюминутной конъюнктуры, они отдают то самое, что ставят себе в заслугу. Суверенитет. Независимость.

От кого — независимость?

От Паскевича?

Нет, господа, так оно не получается. Тень фельдмаршала будет являться во снах вашим внукам. Как есть, в эполетах. Даже если они не знают, кем был Паскевич.

• 11
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1
• 0