Беляцкий: Эффективное давление на Лукашенко — экономические, политические санкции и непризнание выборов

В нем он рассказал о нечеловеческих условиях содержания в белорусских тюрьмах и поддержке других заключенных, о том, стоит ли договариваться с режимом Лукашенко, о зависимости белорусского диктатора от Путина, о своем отношении к Светлане Тихановской и том, чего до сих пор боятся белорусские власти. «Дождь» приводит основные тезисы.

О прессинге в заключении 

Я там [за решеткой] находился довольно большой промежуток времени — 4 года и 5 месяцев. И, конечно, это были разные периоды в заключении. СИЗО — это одна ситуация, колония — это другая ситуация. Там в колонии, конечно, было тяжелее, чем в следственном изоляторе, потому что там уже применялись комплексные методы по отношению к политическим заключенным, и психологическое давление, и штрафные изоляторы, и помещение камерного типа. Все это мне тоже пришлось пройти. 

К сожалению, это было довольно тяжелое время. И сейчас немножко больше месяца, как я вышел на свободу, но еще значительная часть меня находится там, в тюрьме. И это, вот тюрьму отпускают как-то постепенно. Этот процесс сейчас идет, ну и восстановление такое психологическое и физическое сейчас продолжается. 

Было постоянное вынесение нарушений, постоянный прессинг психологический, поиск заключенных, которые сотрудничают с оперотделом по давлению на политзаключенных. Ну это все мне пришлось тоже пережить вместе с другими политзаключенными. Это второй мой срок, и у меня есть чем сравнить. Очень многое похоже, как оно было там 10‑12 лет назад. Но появились новые методы давления и массовость. 

Если раньше, [во время заключения] в 2012‑2014 годах в Бобруйской колонии я был один политзаключенный, то сейчас в Горецкой колонии доходило до 50 человек политзаключенных на тысячу заключенных. И, конечно же, в чем-то это было и легче, потому что мы хоть и конспиративно, но общались друг с другом, передавали информацию. Но в чем-то и тяжелее, потому что сейчас эти методы давления стали более изощреннее, более тонкие и более массовые.

Об условиях в ШИЗО

Я 38 суток я провел в ШИЗО за свое время заключения. Вроде бы и немного, но хватило, чтобы пережить и страшный холод, когда ты сидишь без отопления в одной рубашке и тоненьких штанах и вынужден спать на нарах, перевязанных железными полосами, фактически наполовину ты спишь на железе, наполовину вот на этих досках. 

Если у тебя, конечно, хватит сил еще спать, потому что все время просыпаешься от холода, вынужден как-то разминаться, заниматься физкультурой, потому что тебя реально колотит от холода. И это сутками. Первые сутки, вторые, пятые. И ты просто ждешь этого потепления, как какого-то блага. Вот такие вот нечеловеческие условия присутствуют в белорусских ШИЗО. 

Об условиях в ПКТ

Шесть месяцев я находился в ПКТ, тюрьма в тюрьме практически, когда ты сидишь фактически в туалете днями и месяцами, потому что маленькое помещение и нары пристегиваются там на день, все убирается, и ты находишься в этом помещении еще с одним человеком в сырости.

Сырость такая, что если ты вытираешь стены полотенцем, то потом выжимаешь его. И просто остается надеяться, что твой организм это выдержит. А администрация наблюдает, как у тебя это все проходит. И сильно не спешит помочь, если у тебя какие-то проблемы. Поэтому у нас несколько человек в тюрьме за последние годы умерли из политзаключенных по тем или другим причинам, но в основном потому, что им не оказали вовремя медицинскую помощь, они просто умерли от неоказания этой медпомощи. 

О целях, которые ставят в белорусской тюрьме

Изолировать, надавить на человека, максимально сломать твое человеческое достоинство и показать другим, что «Смотрите, с вами это тоже будет». Практически все те античеловеческие методики, которые были и в советских тюрьмах по отношению к диссидентам, к политзаключенным, они ровненько перешли в белорусские тюрьмы, хотя времена поменялись.

О том, что поддерживало в тюрьме

Что меня всегда радовало и поддерживало — это довольно сильная поддержка от простых заключенных, которые не имеют отношения к политике, которые попадали по другим статьям туда, но тем не менее, особенно молодежь, она понимает ситуацию, она понимает, почему ты сидишь, они по крайней мере не делают тебе каких-то подлости и гадостей, и часто помогают в каких-то бытовых вопросах. 

Не зря говорят, что тюрьма — это слепок самого государства. И на самом деле белорусская тюрьма передает то, что сейчас происходит и в самом белорусском государстве. И мы хоть и сидели там в практически полной изоляции, но я абсолютно не ощущал себя изолированным от белорусского народа, и те настроения, которые сейчас есть у беларусов, они, в принципе, очень позитивные, антимилитаристские, достаточно демократичные. 

О привыкании к свободе после 4,5 лет заключения 

Ты как одуревший просто выскакиваешь из угара на свежий воздух, и у тебя просто и легкие режет, и глаза, и ты не совсем понимаешь, где ты находишься. Все это недавно я переживал и в какой-то степени продолжаю переживать. Ты учишься опять пользоваться телефоном, социальными сетями, электронной почтой, какими-то самыми простыми вещами, на которые ты обычно не обращаешь внимания. Заходишь в супермаркет, и тебе все хочется купить, все то, что ты не имел возможности там попробовать. Я смотрю сейчас на мир как будто бы новыми, чисто вымытыми глазами, и меня радует все то, что раньше не замечал.

И, конечно же, очень важно, что сейчас я вместе с женой, могу говорить со своими родными, с друзьями, потому что за 2025 год мне пришло только одно письмо от жены, была полная изоляция в этом плане. Это опять же, такой рычаг психологического давления на политзаключенных, и то, что сейчас я имею возможность говорить, общаться, для меня это очень важно. 

Я вообще не знал, что происходит в политической, гражданской жизни Беларуси, опять же, для меня это новый такой мир. И сейчас идет такой процесс быстрого познавания мира, как будто бы ты опять начинаешь ходить, начинаешь быстро взрослеть. 

Когда вы узнали, что вас освобождают?

Информация нам доходила про это, потому что официальные белорусские средства массовой информации, они мало про что говорят, но про это они подробно говорили, они рассматривали шансы под прорыв изоляции политической, экономической, которая была последние годы. Конечно, мы эту информацию слушали, анализировали, и, в принципе, ожидали, что освобождение будет. 

Меня разбудили в 4 часа ночи, потом полный досмотр, что-то из вещей выбросили, забрали все, что было письменное — письма, мои записи. Я практически написал книжку воспоминаний, это все осталось, непонятно, что с этим сейчас: или выбросили эти бумаги, или они где-то лежат. 

Через час я уже ехал в машине с завязанными глазами в наручниках в Минск, потом из Минска в сторону Литвы. И я уже понимал, что все ближе к свободе. Но никто ничего не говорил, нас держали в полном неведении. Лишь когда нас встретили американские дипломаты на границе, и там потом вместе с ними мы пересекли эту границу, то стало уже окончательно понятно, что я на свободе, и что произошло то, что мы ждали последние месяцы. 

Мария Колесникова говорит, что надо договариваться с Александром Лукашенко, с режимом

Я бы относился к этому с большой осторожностью и недоверием, потому что за этим персонажем [Лукашенко] я слежу с начала 90-х, когда он был еще просто председателем колхоза и депутатом Верховного Совета. 

Те кампании по освобождению политзаключенных, по желанию наладить отношения экономические — в первую очередь с ЕС и США — это же не первый раз было. Мы в эту воду уже заходили, и в 2005 году, в 2014 году, когда меня тоже условно-досрочно освободили, и после этого начались в 2015 году улучшения отношений с Западом. Сейчас видно, что золотой запас у его старшего товарища [Путина] кончается, и Лукашенко сам вынужден искать возможности для удержания на плаву и белорусской экономики, и того социального контракта, который он заключил с белорусским народом: надо же платить пенсии, зарплаты, другие социальные выплаты. И поэтому, конечно, они очень заинтересованы в том, чтобы сейчас отменить эти политические и экономические санкции.

Ну а что взамен? Политических заключенных, с одной стороны, выпускают, но продолжают набирать других, все время, каждый день у нас идут новости про новые аресты, новые задержания, практически количество политзаключенных не уменьшается, до сих пор в Беларуси находится более 1100 политзаключенных, и это только те, про которых знают правозащитники.

Поэтому, конечно же, очень важно, чтобы вышли другие политзаключенные, чтобы этот процесс продолжался, но опять же, очень важно, чтобы остановились новые наборы политзаключенных, и чтобы в Беларуси в конце концов начались какие-то более-менее понятные демократические реформы, иначе через какое-то время мы опять упремся в те же самые репрессии.

Каким должно быть давление на режим? 

Мне кажется, что достаточно эффективным была та политика экономических санкций, политических санкций, непризнания выборов. 

Если бы не было этих политических и экономических санкций, то мы сидели бы и дальше. Поэтому видно, что запас прочности экономики и вот эта политическая изоляция режима, она беспокоит и так называемые элиты белорусские. И, естественно, сейчас пошли какие-то действия, чтобы разблокировать эту ситуацию, но мы должны смотреть на это в перспективе, чтобы опять не получилось, как раньше. 

Напомню, что в 2015 году санкции отменили, началось резкое сближение Евросоюза с Беларусью по многим программам — экономическим, политическим. Лукашенко дали зеленый свет. 

В 2020 году чем это закончилось? Тысячи людей были арестованы, массовые разгромы, слава богу, что не дошли до того, что произошло в Иране. Я же тогда ощущал эту атмосферу, страха, которая была у властей, они были готовы пойти на все. 

С учетом этого, надо, мне кажется, продолжать давление на белорусский режим и добиваться серьезных изменений. 

Насколько велика зависимость Лукашенко от Путина сейчас? 

Достаточно сильная. Я бы сказал, что [Путин Лукашенко] достаточно контролирует, чтобы быть спокойным, что никаких изменений не будет пока в отношении политики Беларуси к России, пока у власти сидит этот вассал. 

Мне, кстати, это очень напоминает ситуацию, как в свое время, в 13‑м столетии ездили русские князья отвозить ясак в Золотую Орду. И получив этот ясак, они уже как-то правили этими своими княжествами. 

Вот такой ясак постоянно, каждый год, может быть даже чаще, ездит и Лукашенко подтверждать к Путину. Они нашли друг друга. Плохое липнет к плохому, хорошее к хорошему — это закон природы. 

О войне

Я смотрел в тюрьме российское телевидение, у нас оно было не запрещено. Естественно, уже за пару месяцев перед началом войны там была атмосфера подготовки российского общества к тому, что начнется война, что «там фашисты, там те, кто нас не любит, и все это мы переживали во Вторую мировую войну, нам надо навести порядок».

 Подготовка общества психологическая шла полным ходом, поэтому еще перед Новым 2022 годом для меня лично было понятно, что война начнется рано или поздно. 

Тяжело было воспринимать такие новости. Я, кстати, переживаю второй раз такой же самый сюжет. Потому что в 2014 году, когда начались военные действия в Донбассе, когда был захвачен Крым, я находился тоже в колонии, тоже был бессилен, даже обсудить это было невозможно с кем-нибудь. Сейчас это практически повторилось и, опять же, это тяжело, потому что сам ты не можешь ничего сделать, даже сказать ничего не можешь. 

Ну и было понятно, что из-за того, что Беларусь ввязалась в эту войну, мы оказываемся уже в положении заложников и даже пленных. Я, кстати, очень часто сравнивал это наше положение с положением пленных в колонии. Потому что так же никаких прав и так же это полувоенное положение в Беларуси, хоть оно не объявлено, но сама ситуация, когда всё запрещается, любая свобода запрещается, всё это очень напоминало военные времена. 

О Светлане Тихановской 

Я многое не знаю, но я хорошо помню, как она начинала. Это был человек с большими задатками, но с минимальным опытом. Однако она очень быстро выросла, и сейчас это реальная, серьезная политика, тем более, что на самом деле за нее голосовали миллионы. И я в колонии видел очень разных людей, даже стариков из деревень, которые говорили, что за нее голосовали. 

Поэтому ее реальная народная поддержка просто так не исчезает. Если люди голосуют, это остается и в памяти и дает ей легитимность реально представлять демократическую часть белорусского общества. И я считаю, что это очень важно для белорусской оппозиции, для всего белорусского общества иметь свой демократический, солидный, чистый голос. 

Как оппозиция может помочь Беларуси и беларусам из-за границы?

Сейчас то влияние, которое мы можем оказывать на Беларусь, для нас вопрос номер один. Но я всегда тут вспоминаю опыт, например, польской оппозиции, когда после [Второй мировой] войны сотни тысяч поляков и польское правительство в изгнании находились за границей. Но они оказывали очень большое влияние на ситуацию в Польше, в послевоенные, 50-е, 80‑е годы, практически до того момента, когда упал этот коммунистический режим. 

Мне кажется, что влияние белорусской оппозиции можно сравнить с этим. Оно, конечно, значительно больше, чем влияние отдельных диссидентов или маленьких групп, как это было в Советском Союзе. 

Лукашенко боится Тихановскую и других оппозиционеров за пределами Беларуси? 

Естественно, потому что всё время идут воспоминания. Как бы он [Лукашенко] отталкивается от этого, старается критиковать, находить какие-то компроматы или же создавать этот компромат. 

Мы видим, как работают спецслужбы с некоторыми активистами. Это всё показывает, что они воспринимают и Тихановскую, и белорусский актив, который оказался за границей, достаточно серьезно и как угрозу для своей власти. 

• 15
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1