«Дорогие, веселитесь, гуляйте и куролесьте. Пусть на старость у вас будет запас хороших переживаний». Последний год Светланы Курс — в ее постах
«Моё послание — любите май, мир не видел такого прекрасного мая, как в этом году. Неспешная, широкая, панорамная весна».
20 июля 2026 года умерла белорусская писательница Светлана Курс, известная также под литературным псевдонимом Ева Вежновец. Больше года она жила с онкологическим заболеванием. О диагнозе, лечении, страхе, боли и неожиданной радости от каждого прожитого дня Светлана рассказывала в фейсбуке.
Она дала своему раку имя Джессеми, принимала «химию вместо шампанского», пережила девятичасовую операцию, заново училась ходить и радовалась белой сирени, дождю, крику стрижа, добрым людям и самой возможности быть «при том» — присутствовать в жизни сполна.
Мы собрали хронологию этого последнего года — от момента, когда Светлана узнала о болезни, до ее последних постов.
«После отчаяния пришло равновесие»
О своем диагнозе Светлана Курс узнала весной 2025 года. Стадия была терминальная. Позже она напишет, что врачи давали ей максимум год жизни, «скорее, 6—9 месяцев».
Первая реакция — отчаяние. Но почти сразу после него пришло другое ощущение:
«После отчаяния пришло равновесие, я делаю всё от меня зависящее — молниеносно быстро. Испытания такого рода выпадают человеку, и дело человека — встретить их спокойно и покорно. Никакой мистики, никакого черного отчаяния — трезвая нормальность, покой, радость от людей и жизни. На дворе май и июнь, его блеска ничто не затмит. Солнце нам поможет».
В это время для нее открыли сбор на лечение. Светлана благодарила людей за деньги, помощь и советы. А сама, даже когда лежала «дохлой тряпочкой», продолжала следить за войной. Новость об украинской операции на российских аэродромах мгновенно вернула ей силы:
«Лежала я себе дохлой тряпочкой, но прочитала про операцию ГУР на оркских аэродромах. И как встрепенулась ракетою к жизни! Слава Украине! Проголосовала, послушала стрижей. Поприветствовала разнотравье и роскошный, большой, пушистый жасмин».
Светлана писала о своей ностальгии:
«Моя ностальгия по Беларуси такая глубокая, что я ее не чувствую и не замечаю, пока не засну. А наяву она проявляется, когда я почитаю комментарии на НН. Так, как шутят и ругаются беларусы, никто другой не умеет, и это нормально — люблю поляков за то, что они поляки, а немцев — потому что они немцы. Мне не хватает жизни в Беларуси, природы, путешествий, застолий, встреч и даже трасянки. «Беларусь не заменишь ничем», спасибо за нее».
Одновременно она отчетливо чувствовала свое место в Европе:
«Хочу жить, отождествляться и умереть в Европе. С ее иронией, утонченностью, старостью, нежностью, ранами, с ее выученными уроками. Мое место здесь».
«Теперь дело в руках медицины, Господа и моих жизненных сил»
Перед началом лечения Светлана называла то, что ждало ее впереди, битвой:
«Это будет битва на несколько месяцев, год. Специалистов мне порекомендовали, а некоторых сама нашла частным образом. С чистой совестью могу сказать, что я в наилучших возможных условиях и руках. Каждому человеку благодарна за деньги, время, помощь с контактами, за информацию, конкретные знающие советы. Вы сильно помогли, друзья, мне ни в чем нет нужды. Теперь дело в руках медицины, Господа и в моих жизненных силах».
На своей странице Светлана собиралась оставить не заметки о лечении, а другие воспоминания:
«Здесь буду писать о всяких милых сердцу мелочах. Мой мир теперь стал очень маленьким, как у 5‑летнего ребенка, но и огромным — как у пятилетнего ребенка. Так прошу ко мне и относиться».
Этот мир действительно одновременно сузился и стал безграничным. В нем обрели значение дождь за окном, шум листвы, запах мокрой земли, фасон юбки, чужая улыбка, возможность самой дойти до душа.
«Выживу — прекрасно. Но если помогут сделать переход — тоже неплохо»
О возможной смерти Светлана рассуждала спокойно, почти обыденно:
«Меня устроит любой вариант. Выживу — прекрасно, продлят мне жизнь — прекрасно, но если мне помогут сделать плавный и безболезненный переход — тоже неплохо.
Я прожила с вами всеми чудесную совместную жизнь в чудесно прекрасном, хотя и грозном и беспощадном месте. Это самая страшная и волшебная сказка, которую мне когда-либо рассказывали, в декорациях неба, деревьев, птиц, смены пор года — гениальная выдумка эта смена пор года! — среди красивых городов и самой заброшенной «заброшки». Среди малых запыленных местечек-захолустий по всему миру. Среди серых хат и скромных палисадничков из забытых цветов.
За пафос прошу прощения, я не стеснялась его здоровая, лила щедрой рукой, а тем более не постыжусь теперь. Мне многое стало можно».
Болезнь принесла и несколько «пирровых даров»:
«Первый дар рака в том, что беларусские и украинские новости больше не вырывают кишок. У меня уже есть главная новость.
Второй дар в том, что я могу вести себя как полная интровертка и асоциальная сволочь — без чувства вины.
В-третьих, у меня теперь два питомца — кот и рак. И вообще пиз**ец освобождает. Но я никому не желаю таких пирровых даров».
Рак по имени Джессеми
Своему раку Светлана дала имя Джессеми. Она разговаривала с ним и предлагала своеобразный договор:
«Я сказала ему, что, убивая меня так быстро, как в первые месяцы, он убивал и себя. Мы же можем иметь род кооперации. «Ты не спешишь, расходуешь меня медленно, исчезаешь, затаиваешься где-то маленькой клеточкой и потом возвращаешься. Мы так можем потянуть какое-то осмысленное время, Джессеми». Я назвала его Джессеми, потому что хорошее имя и подходящий случай им воспользоваться».
После химии у нее бывали два «медовых дня» — время относительной самостоятельности, когда можно было погулять по летнему городу и немного привести в порядок запущенный мир. Потом организм накрывала «ватная тяжесть»:
«Сознание дремлет, а боль небольшая, зато непредсказуемая и расходится куда хочет, по всем рекам и дорогам человеческого тела. Так проходит 3‑7 дней, а потом человек приводится в чувство, будто ему сознание промыли.
Вероятно, вам покажется, что я немного не в своем уме из-за болезни. Но это не так. Я всегда была такой».
Светлана Курс (слева) вместе с писательницей Ивоной Вежбой. Октябрь 2025 года
Выжить ради голубой юбки
В дни, когда состояние позволяло, Светлана слушала ночной дождь и бегала от окна к галерее. Ее занимал вопрос, почему люди придумали так мало способов праздновать дождь.
Еще недавно в больнице она видела в окне только ветку вяза, которая раскачивалась туда-сюда, как стрелка. Тогда ей очень захотелось белую марлевую юбку до пят — легкую, с множеством оборок — и белые кеды.
«Прямо выжить хотелось для такой юбки. И я ее купила. Голубую, правда. Мету асфальты теперь».
Желание дожить до юбки не было мелочью. Из таких вещей теперь и складывалась жизнь — не из больших планов, а из возможности выйти в летний вечер.
«Еще два месяца назад я думала, что уже никогда не увижу и не буду переживать лето. И вот оно! Люди гуляют ночью в белой праздничной одежде, загорелые, смешливые, легкомысленные. Ах, какое счастье, какая радость».
«Кап-кап, целебный яд»
«Химию» Светлана называла целебным ядом:
«Кап-кап целебный яд. Химия разрушает рак и меня. На свете всё амбивалентно, логично, и за всё приходится платить. Никто не выйдет из жизни неискалеченным и без потерь».
Она пробовала не убегать от реальности даже с помощью обезболивающих:
«Мне почему-то всё нравится и всё устраивает. Лучший способ жить — в трезвости и сознании. Быть «при том», присутствовать полностью».
Сначала ее состояние было настолько тяжелым, что она не подходила ни под какое лечение. Потом врач сказала, что Светлана — «хороший стайер»: результаты улучшались, и она уже могла претендовать на операцию. Но вместе с надеждой пришла растерянность:
«Я не умерла, зато растерялась. Что мне теперь делать с собой на этом распутье? Покупать ли проездной на следующие три месяца? А вдруг не доживу, жалко же деньги переводить. Покупать ли пальто? Возвращаться ли к работе и общественной деятельности?
Одновременно я не хочу знать своих сроков — зачем мне это? У меня нет больших мечтаний и желаний, не хочу круто менять образ жизни, потому что мне нравилась моя жизнь. Есть в этом что-то забавное, авантюрное, полное волшебства и приключения. Человек ниоткуда, человек нигде. Человек после конца своей истории и своих представлений о себе».
«Без волос, бровей и зубов, я в оживленном настроении»
Болезнь меняла ее тело. Светлана не скрывала этого и не отказывалась от юмора. Признавалась, что у нее был особый страх — остаться без передних зубов. Химия сильно повлияла на десны.
«Такое впечатление, что судьба решила протянуть меня через все мои страхи и страшилки. Без волос, бровей и зубов я почему-то пребываю в довольно оживленном настроении. Людям бывает хуже, они терпят молча, а я хвастаюсь, хоть и шепеляво».
Она просила знакомых не пугаться, если встретят ее на улице. Жалела, что теперь никого не поцелует — «даже теоретически». И удивлялась: именно в этот период прохожие особенно часто спрашивали у нее дорогу.
Белая шапочка выдавала в ней онкопациентку. Незнакомые люди рассказывали свои истории, плакали, желали здоровья.
«Люди смотрят на нас, онкобольных, с облегчением, что не они, с ужасом и жалостью. Место не уступают, в основном чтобы не обидеть. «Боишься? Я и сама нас боялась!» — хочется сказать им».
И все же жизнь по-прежнему воспринималась как дар:
«Жизнь размазанного, небезупречного, слабого человека имеет свои горьковатые радости. Например, к нему никто не предъявляет требований и ожиданий. И сам он не предъявляет себе. Это оказалось немалым облегчением».
После шестой химии она сначала «вся умерла», а потом начала возрождаться по частям:
«Словно живая вода проступала во мне и оживляла. Это такое чувство, невозможно передать. «Как Персефона, я встаю и оживаю», — шептала я себе. Жизнь человека — тайна, мистерия и вечное возвращение».
«Голод по Прекрасной Беларуси»
Даже в это время Светлана продолжала думать, какой могла бы быть Беларусь. В Варшаве она увидела людей, ожидавших специальный «шопеновский» трамвай. Двое пожилых мужчин шутили: «Шопен давно умер, а эти всё ждут!»
Светлана позавидовала полякам:
«Хочу, чтобы и мы могли жить такую же жизнь дома. Купаловский трамвай, Средневековый трамвай, Песняровский трамвай, Трамвай Михала Анемподистова и его Рождественских Зайцев. И фестивали, фестивали — певческие, танцевальные, кулинарные… Большой мой голод по Прекрасной Беларуси».
Беларусь для нее была не лозунгом и не абстракцией. Это была возможность, чтобы талантливые земляки служили собственной стране, а не реализовывали себя в чужих парадигмах.
Она писала о национальной идентичности как о чем-то глубоко личном. Наблюдала, как знакомый торговец из Каунаса «вспыхнул от радости», когда услышал литовское «ačiū», и делала вывод:
«Тем более не понимаю дурацких и враждебных выпадов против чужой идентичности и ненавижу империи».
Во время очередной турбулентности она держалась за то, что считала самым прочным:
«Я всегда хватаюсь за свой дом, свою нацию, свою семью, свою историю. И меня перестает трясти. Народ — это общность живых, мертвых и неродившихся. Это очень прочные вещи, их абы чем не вырвать».
«Почему я и ненавижу всё русское»
Ненависть к России в ее постах была не случайной эмоциональной реакцией. Светлана работала с документами советских репрессивных органов и видела, как государственная машина уничтожала людей. Она рассказывала о рассекреченном СБУ деле: после прихода советских войск в местечко Злочев НКВД арестовал 19— 20‑летних детей польских чиновников и полицейских, обвинил их в «контрреволюции» и расстрелял.
«Вроде ничего нового, но там 183 страницы развивающегося дела, а я знаю, что у детей не будет хэппи-энда. И на какой-то странице я вижу их замученные фото. Обвинение начинается так: «Будучи патриотами бывшего польского государства…» Почему я и ненавижу всё русское. Оно несовместимо ни с чем человеческим».
В расстрельных и пыточных документах НКВД она видела еще одну форму презрения: имена жертв, географические названия и даты писались как попало. 18‑летний Александр Домарацкий был расстрелян под четырьмя фамилиями, 17‑летний Стах Вечерок — под тремя.
«Это юридически ничтожные документы, по которым убивали. Страшное презрение. Русский мир».
Вспоминая Голодомор, Светлана рассказывала о словах своей бабушки — об украинцах, умиравших на беларусских дорогах и порогах:
«Изнуренные скелеты, которые уже не могли переваривать еду. Тяжелые счета у нас и украинцев к России, такие счета затянут ее за шею в болото. Вечная память мертвым; вечная память пусть зудит у живых, как бы ее ни затирала расейщина и ее подлые слуги».
И одновременно понимала, насколько сильным и опасным чувством является ненависть:
«Ненависть — очень важное чувство, и с ним нужно обращаться бережно, как с какой-то амброй бесценной. Ненависть — очень сильное вещество, если им пользоваться налево-направо, оно вам белок в крови свернет».
«Принимаю химию вместо шампанского»
В день ее рождения, 9 января, когда другие могли бы подарить ей что-то личное, Светлана принимала химию:
«Принимаю химию вместо шампанского. Рядом со мной милая пани Анна, коллега по болезни, подруга по фейсбуку. Читает забыла какого философа. Всем спасибо за поздравления, всех целую, настроение шампанское и даже игривое».
Вместо подарков она просила перевести деньги тем, кто защищает Украину:
«Всех, кто хочет — и может! — сделать мне подарок, прошу отправить дар мужчинам и женщинам, которые защищают нас в Украине. Слава Украине».
Для нее война не была новостью, которая существовала отдельно от ее болезни. Она писала, что жизнь «маленьких обычных людей» возможна только в здоровой демократии, при сохранении права и законности.
«Вот что у нас хотят отобрать — саму жизнь в свободе, благополучии, справедливости. Против нас те, кому ничего не угрожает, и для них наши жизни — пучок за пятачок.
В Библии есть чудесная история о Давиде и Голиафе. Там фигурирует праща. То есть дрон. А дроны ВСУ мы можем подсунуть под руку».
Девять часов операции
Перед серьезной операцией Светлана написала, что Джессеми «щедро раскинул свои клешни». Она ложилась на операционный стол «со страхом, надеждой и благодарностью».
«Пожилая медсестра сказала мне: «Я никогда не видела, чтобы кто-то так выглядел в случае пани. Должно быть, за пани молится кто-то исключительный». А я знаю кто. Вы, мои чудопроводники».
Операция продолжалась девять часов. Руководитель лечения назвала ее «героической». Через десять дней боль отступила, и Светлана писала с настроением «зачарованной путешественницы»:
«Мне нравится всё, особенно мое тело, перечеркнутое вдоль тонкой линией, как у Арлекина. С благодарностью простилась со своей маткой — колыбелью моего единственного чудесного ребенка. Матка мне напоминает волынку или дуду, этот инструмент творит музыку самой Жизни».
После этого Светлана задумалась, не исчезла ли вместе с органом способность восхищаться мужчинами. Ответ пришел в автобусе, куда вошел мужчина «прекрасный, как сама любовь» — за пятьдесят, потрепанный жизнью и женщинами, но оживленный и бойкий, в красивом шарфе.
«Мое сердце взмыло ракетой, и я поняла, что всё на месте, а стало еще лучше, потому что рак забрал у меня лишнее — постоянный страх и тревогу по мелочам и о вещах, которые от меня не зависят.
Мое будущее всё еще очень неопределенное. Но теперь я с нетерпением, доверием и радостью восстанавливаюсь и выхожу жить».
«Мы, можно сказать, в одной постели»
Перед Рождеством Светлана встретила в сенях магазина бездомного мужчину. Он попросил булочку «и к булочке». Она купила хлеб и много колбасы: подумала, что, если бы сама была бездомной, ей хотелось бы «кольцо «Подвавельской»».
— Я бездомный, — сказал мужчина.
— А я больна раком.
— Скажи свое имя, я вечером помолюсь.
— Света. Я беларуска. А твое? Полому что и я умею молиться.
— Марек. Мы, можно сказать, в одной постели.
— Да! — рассмеялась Светлана.
Потом она написала:
«В нашем с Мареком состоянии уже никто не выкаблучивается и лишнего не говорит. И именно там начинается самое простое и важное».
В конце года она подытожила то, что поняла за время болезни. Во время операции у нее останавливалось сердце, и теперь Светлана утверждала:
«Смерти и небытия нет. Есть ожидание, как перед закрытым занавесом в театре. Доверчивая тишина, полная молчаливого, сдержанного добра».
Классическую литературу она назвала «тенью Бога на земле». Романтическую любовь — сильно переоцененной, потому что существует другая. К людям призывала относиться уважительно:
«С людьми нужно обращаться уважительно, ненасильственно и аккуратно. Со всеми людьми, даже самыми худшими. Нет ничего хуже, чем страх, фальшь и ложь. Магия и радость необходимы, без них не выживешь».
Она вышла прогуляться, подслушивала разговоры людей в темных дворах и вдруг почувствовала:
«Я чувствую себя здоровой впервые за много-много времени. И я бы ничего не меняла. Хочу жить просто жизнь среди простых людей. Это, оказывается, привилегия и счастье».
«Где-то в сердцевине остаюсь девчонкой»
Во время болезни Светлана не перестала всматриваться в людей. Особое место в ее постах занимали женщины — молодые и старые, сильные и уязвимые, смешные, красивые, несовершенные.
Наблюдая за роликами, в которых стилизуют женщин среднего возраста, она возмущалась неудобством: узконосые туфли на шпильках, широкие костюмы, множество бус, ремней, платков и маленькая сумочка.
«И всё, ходи так, следи, чтобы вся эта машинерия красиво лежала. Аж вздрагиваю от неудобства. Лучше жить для себя, чем устраивать праздник глаз другим. Но очень мне интересно. А еще обожаю смотреть, кто что урвал в секонде».
Но старость она не романтизировала:
«Старость — паскудная штука и для рассудительных, и для шальных. Но рассудительные могут ее как-то приспособить. Найти смысл».
Сама она сравнивала себя со старым деревом:
«Я как старое дерево, имеющее в себе кольца и сердцевину, где-то в той сердцевине остаюсь девчонкой, девушкой. Тянет меня к молодым женщинам, присматриваюсь к ним с любовью, гордостью и надеждой».
«Обычная жизнь и есть поэзия»
В 2026‑м ее страница снова наполнялась городскими сценками. Светлана ходила в поликлинику, сплетничала в очереди, слушала чужие жалобы, делала «микрозакупки» в маленьких магазинчиках, кормила воробьев подсолнухом.
«Теперь я та самая пожилая женщина, которая стережет очередь в поликлинике! Это настало внезапно. И что я вам скажу? Это прекрасно. Ваша корреспондентка из мира боления и старения».
Она боролась за внимание синиц и воробьев — и в конце концов победила: они полюбили ее семечки и сало.
С радостью замечала на улицах городские велосипеды — «примерно как прилет аистов». Рассматривала кленовые семена и затоптанные тени прошлогодних листьев.
«Ну и что что серо, ну и что что холодно, ну и что что война и изгнание. Весна. Весна! Моя весна, я до нее дожила и радуюсь».
В теплый дождь она слушала скворцов и пекла миндальную булку:
«Идет теплый крупный дождь, пахнет свежей землей, травой, сбрызнутой пылью. Рассвистелись новоприбывшие скворцы. Я испекла миндальную булку.
Обычная жизнь и есть поэзия. Очень жаль, что на свете столько злодеев и пней, которые стараются отнять ее у людей».
В Кампиносской пуще они с сыном обсуждали, как он будет жить после ее смерти, с чего начнут ремонт и не будет ли им скучно в раю. Светлана призналась, что вечность ее пугает — вдруг это вечная ловушка. Сын ответил, что скука свойственна психике смертного человека, а «потом» психика будет другой.
— Посмотри-ка, — сказала она, — какая у нас главная проблема!
«Самую большую силу, веру и счастье дают мне частные, камерные встречи и отношения. Беларусь живет в каждом человеке и в содружестве маленьких сообществ, где происходит самое важное, уничтожимое. Мой дорогой друг пишет мне из Боливии и Перу, шлет фотки словно не из этого мира, моя подруга ходила со мной покупать цветы и панеттоне, а вечером в маленькой колонии из красного кирпича я сидела в глубоком мягком кресле, погрузившись в него по уши, у кафельной печи и слушала, как господа и дамы из беларусской театральной студии, сев в круг, читали пьесу по ролям.
Сколько же в этом радости».
«Тишина, одиночество, преодоление и борьба»
Длительная болезнь все же отрезала от привычной жизни. Светлана отменяла большинство встреч и мероприятий, так как сильно зависела от состояния. Не могла много говорить и эмоционально включаться так, как раньше.
«Я даже привыкла к слову «борьба», хотя оно казалось мне слишком требовательным и неприменимым к повседневности. Но это именно так: тишина, одиночество, преодоление и борьба, потому что никто не может сопутствовать мне в этом дерзком и рискованном приключении. Мне интересно».
Тем не менее она продолжала работать. С увлечением получала архивные документы, в которых оживали люди, реалии и пейзажи прошлого. Получила медаль «За плодотворный труд на благо Беларуси» и сразу же умаляла собственные заслуги:
«Я совсем не поработала как следует и плодов собрала с две лягушачьи горсти, к тому же всё, что для Беларуси — не работа, а удовольствие и зов крови».
«Я выжила, я встала»
В апреле, через год после диагноза, здоровье Светланы снова рухнуло. Желудок и сердце отказали. Она неделями не могла есть, ее тошнило по несколько раз в сутки. Кровь не могли взять с четвертой, иногда с шестой попытки. Пройти она могла от пяти до пятидесяти метров. Но потом в сердце поднялась «какая-то высокая светлая волна»:
«Я слушала близких, врачей, но знала, что подняться могу только сама».
Она перечисляла всё, что ее поднимало: «энергия ци» от Юли, квашеные помидоры от Марины, цветы от Вики, поддержка сына, Фредди Меркьюри, Леонард Коэн, Джонни Кэш, Борис Гребенщиков, ночное пение птиц, капельницы, «базовое доверие к миру». И сушеная говядина:
«Я как-то инстинктивно догадалась, что джерки — мое спасение».
В один из этих страшных дней она провела встречу в книжном магазине «Букинистка». Потому что очень хотела. Выпила трамадол и пошла.
А потом настал день, когда организм впервые не отверг еду и она сама дошла до душа.
«Как же я рада всему! Я вышла на балкон, на стульчик, с чаем и кусочком горького шоколада. Снова живая, снова улыбаюсь солнцу, и зелени, и фар-ниэнте, белой сирени, людям, которые идут внизу в легких светлых нарядах».
Она заказала карбоновые палки и надеялась снова начать ходить.
«Я выжила, я встала, не знаю в который раз, не знаю надолго ли, но меня просто распирает радость. И нужно полностью менять гардероб».
Она сильно похудела и называла себя «зеленоватым веселым скелетом», который танцует danse macabre. Вспоминала бабушку, которая сидела на крыльце, жмурилась на солнце и говорила: «Мне, наверно, уже пиз**ц!» — и от этого Светлане становилось весело.
В конце поста она оставила одно короткое предложение:
«Я верю настолько, что не боюсь».
«Мое послание — любите май»
Вскоре она снова оказалась в больнице. В палате рядом с ней лежали ровесница Светлана из Запорожья и 83‑летняя пани Божена с короткими белыми кудряшками и очками в золотой оправе. Светлана с пани Боженой разговаривали по-польски, украинка всё понимала и отвечала по-украински.
«Мы нашли общий язык, необходимый, достаточный, без болтовни. Ничего лишнего, мрачного, обязательного. Персонал такой же, польско-украинско-белорусский».
Из окна больничной палаты она продолжала наблюдать за жизнью. Видела, как старушка, боявшаяся уколов, тихо умерла утром на койке у окна, в солнечном свете.
«Пришли родные, всколыхнулся и опал тихонький плач, развесили красивое бледно-лазуревое покрывало. Красиво и уважительно всё было».
Вернувшись домой, Светлана успела попрощаться со своей кошкой Лёлей, которая прожила почти 18 лет.
«Я дома. Успела как раз, чтобы попрощаться с Лёлей, которая умерла самурайской смертью. Слепая, полупарализованная, сначала побила нескольких ворон на галерее, потом нескольких ветеринаров и упокоилась гордо и спокойно на 18‑м году жизни, держимая за героическую серую лапу. Это был маленький серый лев с неукротимым и диким сердцем».
Кошка Лёля умерла 24 мая 2026 года
Сама Светлана была жива, но очень устала. Ее «пространством и временем» стали квартира и близкие. Она благодарила людей за финансовую «подушечку безопасности», на которой теперь могла отдыхать. И передавала главное:
«Мое послание — любите май, мир не видел такого прекрасного мая, как в этом году. Неспешная, широкая, панорамная весна.
Также хочу отметить, что больше всего меня радует музыка Яна Тьерсена и прекрасные симфонические файер-шоу ВСУ».
«Слава Богу, что я в саду»
В последних постах болезнь уже не скрывалась за шутками. Химия, операция и сильные препараты довели Светлану до полулежачего состояния. В больнице восстанавливали водный и кислотно-щелочной баланс. Она просила без острой необходимости не звонить и не писать. Но продолжала смотреть чужие истории:
«Ваших любимых, родных, детей, собак, кошек, сады, цветы, хобби и путешествия, свершения рассматриваю с удовольствием. Сама уже снова делаю гимнастику, хожу, читаю, скроллю».
«Некоторые вещи во мне теркой не сотрешь. Я постарела, подурнела, позеленела как козляк и мне угрожает состояние кахексии, но как же я страшно рада, что похудела на 28—30 кг и мой гордый вес теперь 62 кг. Должна же быть и у зайца радость».
Она по-прежнему видела политику даже в том, как город обходится с растениями:
«Дендрологическо-цветочная политика Варшавы очень классная. Вводятся новые сорта растений, не характерных для наших широт, выведенных заново, новооткрытых. Город цветет, ароматы оглушительные. Повсеместно, к примеру, вистерии, магнолии, новые виды декоративных можжевельников, которые пахнут океаническим мускусом, животворно резко и свежо. Как в Ботаническом саду. Сегодня я прогулялась от метро Свентокшиска и осталась очень, очень довольна.
При демократиях деревья и цветы ласкают, при диктатурах уничтожают, выпрямляют и калечат. Этому есть простое объяснение. Всё должно напоминать тюремный или военный плац, откуда нельзя убежать даже мыслью.
Слава Богу, что я в саду.
Дерево — символ жизни и свободы, а также частного человеческого уюта. Сколько любви возникло под пышными, милосердными, защитными кронами деревьев! Под танками и ильичами — ни одной».
О смерти Светлана писала без лишней трагичности, и других призывала жить так же, как жила сама: веселиться, гулять и куролесить, накапливать хорошие переживания.
«Дорогие, веселитесь, гуляйте и куролесьте. Пусть на старость у вас будет запас хороших переживаний и свет вашего оптимизма, который будет сиять даже тогда, когда ваша молодость и исправность помашут ручкой.
Ничего не бойтесь. Болезни и смерть дают ту милость, что отбирают радость жизни и тягу к ней. Вы будете хотеть только спать, а кроме кровати вас не будет интересовать ничто — ни любовь, ни весна, ни еда, ни новости. И только близких становится жалко — за что им это. Кто давно живет — тот обязательно умрет; зачем нам лишняя трагичность.
Там, где справились другие, справишься и ты. Все равно это был бесплатный дар, а дареному коню в зубы не смотрят».
Она называла жизнь бесплатным даром, который однажды придется вернуть. Однако до самого конца не переставала замечать, что этот дар состоит из белой сирени, легких нарядов, птичьих голосов, смешных старушек, добрых девушек, книг, Беларуси, дождя, сушеной говядины и возможности еще раз подняться.
«Я выжила, я встала, не знаю, в который раз, не знаю, надолго ли, но меня просто распирает радость».
Умерла Светлана Курс. В её произведениях сочетались магия живой жизни и беспощадный психологизм. А в публичных выступлениях и ФБ — резкий антиимпериализм и элегантный лиризм
«Наши крики, что это фашизм, что будет плохо, никто не слушал». Интервью с лауреатом премии Гедройца, писательницей Светланой Курс
Смерть, травма и хрустящая капуста. О чем говорила Светлана Курс на встрече с белорусами в Вильнюсе
«Ни о чем не жалей, Света. Жыве Беларусь». Светлана Курс написала письмо самой себе, 15‑летней
Комментарии
А немцев она ненавидела так же, как русских?