Смерть, травма и хрустящая капуста. О чем говорила Светлана Курс на встрече с белорусами в Вильнюсе
Вечером в пятницу, 27 февраля, в Белорусском православном приходе Константинопольского патриархата в Вильнюсе состоялась встреча с писательницей Светланой Курс — в литературном мире она больше известна как Ева Вежновец. В Литву автор приехала из Польши на книжную ярмарку, и в последний вечер перед отъездом пришла «к своим»: поговорить без сцены, в камерном зале при храме.
Хозяин прихода, отец Георгий Рой, встретил ее у входа.
«Как вы красиво выглядите — в зеленом, так по-весеннему», — тепло поздоровался он.
Внутри люди собирались быстро. Через несколько минут не осталось свободных стульев: кто-то стоял в проходе, кто-то подпирал стену. В руках — книги «Па што ідзеш, воўча?» с узнаваемой зеленой обложкой.
Отец Георгий сразу задал тон:
«Наша беседа будет неформальной. Кто хочет кофе или чаю — угощайтесь. И мы начинаем».
О молитвах и «сильных защитниках»
Светлана начала не с литературы, а с того, что было для нее главным в последнее время — с благодарности:
«Я хочу прежде всего поблагодарить вас всех за молитвы. Одна медсестра сказала, что никогда не видела, чтобы больной с карциномой в четвертой степени так легко стоял и часто улыбался. И она объяснила: «Видно, за вас сильно молятся и у вас очень сильные защитники».
У Светланы — выразительная, живая мимика, она легко держит зал.
«Как человек, у которого останавливалось сердце, я могу сказать вам: никакой смерти на самом деле не существует», — добавила она.
В этот момент на лице еще была улыбка, но уже через минуту она исчезла.
«Для меня это события одного порядка»
Светлана призналась, что пришла на встречу с тяжелым настроением: новости дня ложатся на сердце одинаково — и про войну в Украине, и про белорусские приговоры.
«Я, честно говоря, сегодня очень сильно пала духом. Узнала, что на Константиновку в Украине падают зажигательные снаряды. И также узнала, что двух моих знакомых посадили на 12 и 14 лет (Бывшего редактора независимой барановичской газеты «Интекс-Пресс» Владимира Янукевича приговорили к 14 годам колонии, его заместителя Андрея Поколенко — к 12 годам — НН). Для меня эти события одного порядка», — сказала она.
Она вспомнила и недавнюю смерть издателя Романа Цимберева — потерю, к которой белорусский литературный мир еще не успел привыкнуть как к факту.
«Когда я написала про смерть Романа, мне из Беларуси сигнализировали: «Молчи»… Потому что они (каратели) идут на тепло. Когда чувствуют, где у нас центр тепла — приходят туда и все забирают.
Посреди моря этих всех потерь я не знаю, что вам сказать хорошего. Но несмотря на это, я очень оптимистично смотрю на нашу близкую историческую перспективу. Я верю, что осталось терпеть недолго. Но этот промежуток времени будет очень тяжелым и темным».
Светлана говорила и теребила руки. Взгляд блуждал по лицам, будто она искала, кому передать свою напряженность.
«Это вещи, которые меня сейчас волнуют. А теперь я не знаю, что с вами дальше делать. Танцевать не умею, петь не умею. Я умею только пить вино и писать. Все».
Зал засмеялся. Отец Георгий подхватил:
«Вы думаете, у нас вина нет? Есть!»
Про книгу, «грязь» и свет из черноты
Одна девушка вышла к Светлане с цветами и сказала просто, но искренне:
«Вы говорите, что в Беларуси много боли, но через ваше творчество я лечу свои раны».
Светлана улыбнулась и будто сама удивилась:
«Спасибо. Это странно. Моя книжка сама по себе боль, и странно, что люди ею лечатся».
Потом она начала объяснять, как пишет. Без воды про «вдохновение» и без пафоса про «миссию».
«Есть упорядоченные писатели: они пишут по плану, и их книги выглядят как совершенный ребенок. Я пишу совсем иначе. Я собираю фактуру, образы, люблю черные легенды и жизненную грязь, жизненную черноту, потому что из нее выходят самые светлые вещи».
Иногда литература начинается не за столом и лампой, а с картошки и звонка:
«Однажды я полола огород. В это время позвонил издатель Андрей Янушкевич: «Создается инициатива «Пфляумбаум», патрон — Светлана Алексиевич. Нет ли у тебя книжки?» Я говорю: «Будет! Месяц — и сделаю», — вспоминает с улыбкой Светлана.
Она призналась, что задумывала другой тон, но текст книги пошел своим путем.
«История про алкоголичку у меня пошла очень хорошо, потому что я понимаю, что такое чувствовать себя слабым человеком, который потерял все… Мне было интересно нарисовать жизнь во всей сложности. Не факт, что мы получим награду — при жизни или после жизни. Стоит идти служить тому, что ты считаешь нужным, не ожидая награды», — добавила писательница.
Прадед-энкавэдэшник и могила, которую «спрятала» береза
Светлана вспомнила семейную историю, на примере которой порассуждала о том, что каждый из нас в итоге получит то, что заслуживает:
«Мой прадед Иван Кондратеня был энкавэдэшником. Он отправлял семьи на Соловки… Он умер в 42 года от разрыва сердца. Умирал лицом к стене, и вся стена была мокрая от слез. Его жена говорила: «Ну что, нараскулачивался? Нараскулачивал маленьких деточек?»
Я понимаю, почему он так поступил. Чтобы пройти через игольное ушко новой власти, должен был сделаться предателем и убивать чужие семьи, чтобы спасти свою. А расплатой за это стал не суд, а народная память.
После смерти он лежал под толстой старой березой, и туда дети специально ходили плевать. И так несколько поколений. Потом береза упала, и где сейчас та могила, никто не знает. Так этот человек был проклят».
При этом Светлана выводила главное: про память и про то, что даже в черном все равно стоит искать надежду:
«В самой черной истории всегда есть надежда. Вы никогда не знаете, на чем человек сломается, переменится и станет лучше. Есть люди законченные, но их мало. А есть люди незаконченные».
Она рассказала и про свою мечту:
«Я страшно мечтаю о музее в Куропатах. Я хочу, чтобы у нас был такой музей. Чтобы улицы у нас красиво назывались, всех этих Мясниковых и Лениных с карты убрать. У нас же куча работы! И на эту работу мы должны дойти здоровыми, неполоманными, живыми и умеренно еще и радостными».
О травме, которая не успевает зажить
Светлана несколько раз возвращалась к слову «травма» как к состоянию, в котором страна живет уже не одно столетие.
«У нас травма продолжается 250 лет с хвостиком. И она не уходит, ей некогда заживать. Потому что сверху накладываются травмы все новых поколений. Мы не мученики, а мы в бесконечном цикле непроработанной боли», — сказала она.
Отдельно она остановилась на молчании как части этой травмы.
«В 40-50‑х люди ненавидели советскую власть, сопротивлялись колхозам. Но мы об этом почти ничего не знаем. Потому что они были настолько запуганы, что молчали — до смерти и после смерти.
Травма, о которой не говорят, не исчезает. Она просто переходит в страх, в привычку «не высовываться», в желание забыться, потому что без памяти легче дышать».
Но, по мнению Светланы, у белорусов и россиян это «беспамятство» имеет разную природу.
«У нас это часто страх и способ выжить. А у них — еще и выборочная память ради «великой идеи», ради великой отчизны, без которой они боятся остаться без идентичности», — отметила писательница.
И все же в этом разговоре о травме не было фатализма.
«Это как хребет, который сломали, а он неправильно сросся. Человек одновременно и слабее, и сильнее», — подчеркнула Светлана.
И добавила главное — не про прошлое, а про будущее:
«Нужно по возможности не передавать травму дальше, своим детям и внукам. Чтобы они уже были счастливы».
«Я уничтожила всё»
Когда разговор затронул болезнь, Светлана призналась:
«Когда узнала про диагноз — онкология — я уничтожила всё! У меня теперь даже нет пенсионных документов. На черта та мне пенсия! Я даже не собиралась жить».
Она рассказала, что уничтожила и все творческие наработки, и только потом, когда пыталась хоть что-то восстановить, поняла: вернуть уже нечего. Но вместе с этим пришло неожиданное ощущение:
«У меня уже ничего не было, и я почувствовала страшную свободу».
Но теперь Светлана планирует новую жизнь:
«Я теперь уверовала. И хотя это карцинома, и она грозит вернуться, я снова начну собирать пенсионные документы. Я думаю, это наивысшая степень оптимизма».
Отец Георгий тут же подхватил:
«Новая книжка будет пенсионной».
«Да!» — легко согласилась Светлана.
«Что нам делать здесь, в изгнании?»
Из зала звучали разные вопросы: про книгу, творчество, а также как беларусам жить в изгнании?
«Чем мы должны заниматься? Идти в сторону того, что нам нравится. В сторону нашей любви. Каждый должен хорошо делать свое дело — творчество это или ежедневная работа. Мы должны сплачиваться вокруг того, что мы действительно любим, реализовывать себя.
Фактически мы должны жить свою лучшую жизнь, быть счастливыми. Беларусь не выкорчевать из сердца. Что бы ни происходило — мы беларусами останемся», — убеждена Светлана.
Она говорила и про то, что даже при русскоязычности и разорванной культурной преемственности белорусское отличие держится:
«Ментальность не стирается за десять поколений. Это слишком мощная штука.
Иногда получаю коротенькие сообщения из Беларуси: «мы есть», «мы читаем». А еще люблю, когда мне привозят квашеную капусту и сало с таким приветом: «мы есть, мы все знаем, мы все видим».
И такой капусты, как белорусы квасят, здесь нет. Здесь она сладковатая. А наша — хрустящая.
Так что не надо отчаиваться», — резюмировала Светлана в конце встречи.
Комментарии