«Больше 10 человек уехали в Европу — и это только из моего отделения». Реаниматолог из райцентра честно описал будни белорусской медицины
Николай (имя изменено) — анестезиолог-реаниматолог. Несколько лет он отработал в больнице белорусского райцентра, а потом был вынужден покинуть страну. В откровенной исповеди доктор рассказывает, что наблюдал в райбольнице — во многом это зеркало всего общества.
«Иногда писали препарат на бумаге, но по факту его не давали пациенту, так как его просто не было»
Если ты работаешь в реанимации в таком месте, должен быть готов ко всему. Есть у меня коллеги, которые работают анестезиологами в специализированных реанимациях в Минске или в областных городах. Обычно они работают только с ограниченным количеством болезней — например, это кардиореанимация.
А в районной больнице ты — универсальная машина. Авария, пожар, пожилые люди с хроническими болезнями или чем-то экстренным вроде инфарктов или инсультов, дети с отравлениями, ожогами или падениями — всех везут. Опыта ведения детей у меня не было, это вообще отдельная специальность, но приходится приспосабливаться.
Когда проходишь эту школу, становишься сильным и в рабочем плане, и в моральном. Тем более что районам не особо уделяют внимание, поэтому всегда чего-то дефицит: оборудования, реагентов, анализов. Постоянно приходится что-то придумывать, чтобы помочь человеку в условиях, когда у тебя нет половины того, что нужно.
Я попал на работу в годы ковида. Многое тогда шокировало — скрытая статистика, то, сколько людей умирало. Когда видишь по шесть трупов ежедневно в маленьком райцентре, а ты ещё совсем молодой специалист, это сильно бьёт по психике, самооценке, вообще по всему. А когда насмотрелся сразу очень плохого, потом легче, потому что мало что может перебить тот опыт.
Наверное, самое яркое, что видел — это когда парень на рабочем месте выстрелил себе в голову из табельного оружия, его привезли прямо в операционную. Спасли ли его? Конечно, нет, это был прямой выстрел в голову.
С чем я работал? Инсульты, инфаркты, алкаши, послеоперационные пациенты и просто какие-то патологии, где нужна операция. В нашем отделении обычно было в два раза больше пациентов, чем оно рассчитано, и 80% из них — дедушки и бабушки с инсультами.
Дефицита кадров у нас не было, но был дефицит академичности. Среднее по годам звено всё уволилось, многие выехали из страны, старое звено почти всё вышло на пенсию. Остались только совсем старые, то есть некому учить молодёжь.
В нашей реанимации до сих пор работает глубокая пенсионерка, и нам это кажется странным. Эта работа связана с большой мобильностью: ты должен постоянно перемещаться, тебя могут вызвать в другие корпуса больницы, и нужно туда быстро попасть. Иногда нужно применять физическую силу, да просто полчаса человека покачать — это физическая нагрузка. А люди в возрасте не хотят этим заниматься.
Когда я начал работать, моя зарплата с учётом разных надбавок была где-то 800 долларов, последняя моя зарплата там была около 1000 долларов.
Если брать в среднем по больнице, то у анестезиолога-реаниматолога самые большие зарплаты на ставку. Но я молодой человек, должен создавать в стране ячейку общества, а на эти деньги просто нереально существовать. Не представляю, как мог бы содержать семью, купить квартиру или машину.
В нашей больнице хватало нужного оборудования, хотя бы со стороны анестезиологии. Были наркозные аппараты, аппараты УЗИ, ИВЛ, какие-то мониторы, даже наркозные аппараты в операционных были новые, китайские. Проблема была больше в том, что в отделениях, кроме нашего, часто не было специалистов, которые могли бы с тем оборудованием работать.
А ещё огромная проблема — недостаток реагентов в лабораториях, ты просто не можешь пациенту назначать регулярные анализы. Мы в реанимации должны брать анализы каждый день, а реагента, например, нет, и следующий привезут через несколько дней.
Или есть у нас аппарат УЗИ, а вот специалисты по УЗИ закончились. Есть там один специалист, который совмещает работу в больнице с другим местом. Реанимация делает УЗИ в первую очередь, и может так случиться, что нужно нам сделать много УЗИ, а он уже выработал свою норму на сегодня. И тогда всё, без надлежащей диагностики лечение приостанавливается.
Аппараты у нас есть, а расходников к ним нет, или они очень быстро заканчиваются, и мы их еле успеваем пополнять. Есть такие дыхательные контуры — это трубка, которая ведёт от аппарата ИВЛ к пациенту. Понятно, что на каждого пациента должна быть своя трубка, и однажды у нас те трубки закончились. А что делать? Приходилось выкручиваться, нужно же как-то дышать.
То же самое с медикаментами. Есть государственные протоколы лечения, и вот ты начинаешь лечить по ним, а этого нет, и того нет, и того. И выходит, что из всего протокола есть только один препарат. Ты его назначаешь, а потом приезжает проверка и спрашивает, а почему вы не назначили того и того. Их же не волнует, что здесь ничего нет.
Иногда писали препарат на бумаге, но по факту не давали пациенту, так как его просто не было.
«Койки занимают алкаши, а когда доходит очередь до нормальных пациентов, для них просто нет места»
Одна из основных категорий, которые попадали в реанимацию — это алкоголики. Просто закрылись вытрезвители, и если милиции что-то не нравится, они сразу везут человека в больницу.
Поэтому всё нестандартное — люди с неадекватным поведением, очень агрессивные — сразу ехали в реанимацию. Нам нужно было просто дождаться, пока человек протрезвеет. А если он в запое много дней, то и выходить из этого состояния он будет долго.
Уверен, что так по всей стране. Койки занимают алкаши, а когда доходит очередь до нормальных пациентов, для них просто нет места. Ты вынужден что-то искать, выбирать.
В некоторых больницах реанимации могут не брать таких пациентов, но у нас было не так, поэтому мы должны были забирать вообще всех. В результате пациентов было в два раза больше, чем мест. Просто берёшь койки из других отделений, кладёшь этих людей на коридор и привязываешь, и на них уже нет оборудования, мониторов.
Когда приходят с выраженной интоксикацией от алкоголя, это не страшно, мы даже иногда рисковали и не брали таких в отделение. Такие люди просто напились, быстро они протрезвеют, и всё будет хорошо.
А если речь про запой, алкоголь может влиять на другие системы организма, у человека может быть хроническая болезнь. И когда люди злоупотребляют, они очень часто не замечают, что получили какие-то травмы. По протоколам им нужно было делать КТ, потому что часто у них бывают повреждения головы от падений. И если человек имеет такое повреждение, это стопроцентно минимум трое суток в реанимации. И всё, койка занята.
Были у нас и психически больные: шизофрения, психотические расстройства, аффективные, расстройства восприятия и поведения. Откуда? Приходит человек в психоневрологический диспансер, ему выписывают направление, он попадает в приёмное отделение, его кладут к нам. Никуда больше, кроме как в реанимацию, его нельзя положить, потому что только у нас было закрытое отделение с постоянным наблюдением.
Ещё иногда попадаются алкоголики, у которых от долгого употребления есть галлюцинации. Если есть галлюцинации, это всегда сначала госпитализация в реанимацию, а потом перевод в психиатрическую больницу — конечно, после осмотра психиатра. Но ведь психиатр то есть, то нет, и в итоге мы сами решили проводить такие осмотры, хотя не имели права. Потом всё-таки появился психиатр, но всё равно это большая проблема.
Часто бывали люди с попытками суицидов. Но проблема в том, что, может, половина таких случаев скорее демонстративные или такие, за которыми нет каких-то больших диагнозов. И такой пациент не может находиться нигде, кроме реанимации, и ты не можешь его выпустить из отделения без осмотра психиатра.
Помню глупый случай. Парень шестнадцати-семнадцати лет поссорился с девушкой и лёг в ванну, чтобы якобы вены резать, написал ей об этом. Кто-то вызвал скорую, те приехали и записали это как попытку суицида. Его принудительно кладут в реанимацию, и ты приходишь с ним говорить, а он уже говорит — мол, вы не подумайте, я же не хотел. И все всё понимают, но ничего не сделаешь: будет осмотр психиатра и записи о попытке суицида в бумагах у человека.
«За последние годы больше 10 человек уехали в Европу, чтобы работать врачами, и это только из моего отделения»
Бывало, что у нас в больнице врачи рисковали получить ВИЧ от пациента. Из-за того, что есть просветительская работа, большинство людей с ВИЧ принимают таблетки. Да, у них падает вирусная нагрузка, поэтому даже если его кровь к тебе попадёт, заразиться очень сложно. Но иногда бывают такие пациенты, кто не принимает таблеток, а лечить их всё равно нужно.
Больше всего рискуют хирурги и травматологи, так как они непосредственно контактируют с биологическими жидкостями. Как-то у нас медик дважды попал в себя иглой во время операции у пациента с ВИЧ, а там пациент не принимал таблеток, и была большая вирусная нагрузка. Тот медик психанул, снял перчатки и просто во время операции пошёл в инфекционный кабинет за профилактической дозой лекарств от ВИЧ.
Иногда среди ночи в больницу приезжают те, кто мог приехать в неё в любое другое время. Приходят в 12 ночи какие-то бабушки с повышенным давлением, высоким сахаром или больными почками. Начинают рассказывать, чем болеют с 1980-х, ещё и сумки привозят, чтобы их положили в больницу, а оснований для госпитализации там нет.
Очень часто привозили пожилых людей, за которыми никто не ухаживает. Бывает, лечишь кого-то, у кого нет родственников. А потом приезжают какие-то дети или внуки из Минска и говорят — мол, засудим вас за то и за то. Начинается какой-то цирк, хотя этого человека нашли на улице в бомжацком состоянии.
Когда я работал в больнице, там поувольнялась половина специалистов. В результате на докторов, которые остались, выходит в два раза больше работы. Администрация не сможет всегда закрывать дыры за счёт молодых специалистов, потому что люди просто больше не хотят идти в медицинский. Рано или поздно в больнице случится коллапс. Что-то будут делать, может, менять подходы или распределять нагрузку, но в любом случае будет плохо.
Но мне очень повезло работать в том отделении. Были хорошие учителя, замечательные люди, со всеми коллегами было классно работать.
При этом только за последние годы больше 10 человек переехали в Европу работать, и это только из моего отделения. Знаю ещё нескольких, кто активно учит иностранный язык — наверное, люди это делают не просто так.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬСейчас читают
«Если бы я был следователем КГБ, я бы подчеркнул то же самое». Федута — о скрытых смыслах «Колосьев под серпом твоим», внимании силовиков к своей рукописи и загадке с третьей частью романа Короткевича1111
Комментарии