Судаленко: Меня и адвокатом дьявола называли, и адвокатом «тунеядцев». Через все это прошел, ни о чем не жалею
23 сентября активист независимых профсоюзов и правозащитник Леонид Судаленко отмечает 60-летие. Он рассказал «Солидарности» о поддержке матери, фломастерах для Гондураса и желании досмотреть «это кино».
Леонид много десятилетий защищал в судах права белорусов. Он три года отбыл за решеткой, рассказывал нам про издевательства сотрудников режима и как в ШИЗО знакомился с пауком. Именно в следственном изоляторе в сентябре 2021‑го Леонид встретил свое 55-летие.
— 23 сентября 2021‑го для меня была необычная дата. В 7 утра я уже сидел в «стакане», это такой бокс, как маленький шкаф, где ни налево, ни направо не повернуться, локти не распустить. Тебя как будто кладут в гроб, только в вертикальном положении.
Так я ждал этап, вспоминал мать, которая всегда 23 сентября звонила утром. Говорила: «Сынок, ты родился в 7 часов утра».
Она всю жизнь поздравляла меня в это время. Понимал, что 23 сентября 2021-го, моя мать не знает, где я. И поэтому звонит.
Разумеется, мой телефон не отвечал, его забрали следователи. В голове было: что думает моя мать? Или, может, я заболел, или куда-то уехал.
Меня волновало только то, что в этот день я не могу поблагодарить свою 83‑летнюю маму за поздравления и за жизнь. Мы договорились со старшей сестрой, чтобы сберечь мамино здоровье, не рассказывать ей правды обо мне. И сестра говорила, что Лёня уехал за границу, на заработки. Поэтому и не снимает трубку. Я вышел из тюрьмы, а мать так и не знала, где был все те годы ее сын.
55‑летний юбилей я провел в суде. Вели меня в наручниках, лицом вниз, полусогнутого. Как особо опасного преступника. Один из конвойных даже пристегнул меня цепью к своей руке.
Хотя статья, которую мне вменяли, относилась к менее тяжким и предусматривала до трех лет лишения свободы. Но администрация СИЗО хотела слепить из меня очень опасного преступника.
В голове часто была мысль: почему я, законопослушный гражданин, сижу в клетке суда Центрального района Гомеля, где работал всю жизнь как профессиональный юрист? Я ведь знаю все его коридоры, всех секретарей, знал судей, которые со мной за руку здоровались, разговаривали на частные темы в кулуарах. Высказывали свое отношение к происходящему.
Простите, но в этом Центральном суде Гомеля я чувствовал себя как дома. Ведь приходил туда на работу 20 лет, приводил туда целые рабочие коллективы, защищал и восстанавливал их права. Начиная от магазина, где уволили 34 работника, включая продавщиц и заведующую магазином, и заканчивая Гомельским ликеро-водочным заводом.
И вот сижу в клетке, закованный в наручники, и мне в этот день исполняется 55. Накануне просил судью сделать выходной в этот день. Ведь процесс как начался 3 сентября, всего было 24 заседания, и до 23‑го каждый день, кроме выходных, меня возили в суд, как на работу.
В 7 утра в стакан, потом конвой, автозак, в обед на час везут снова в СИЗО, а потом обратно в суд. И каждый раз это через шлюзы и процедуры раздевания, приседания, снимание носков, трусов, носков. И так с утра до вечера.
Судил меня Сергей Соловский, было ему около 35-ти. Начинал в Ветке, потом повысили до Гомеля, а сейчас он уже в областном суде. Я Соловского хорошо знал, много дел с ним рассматривали, но отношения были натянутые. Потому что он был молодой и выслуживающийся.
И этот человек в мантии судьи пытался получить наслаждение от моего процесса. Ведь когда оглашал материалы дела и дошел до момента нашего семинара по безопасности для правозащитников, то нужно было слышать, как он смаковал названия наших блюд из меню, которые мы заказывали на обед. Я видел, как Соловский хочет унизить меня. Унизить и получить от этого наслаждение.
Что касается юбилея, то сокамерники после моего суда заварили крепкого чая, который пустили по кругу. Взяли «грехатулек», так леденцы в СИЗО называли. Ведь чай горький и крепкий, если несколько глотков его делаешь, то голова кружится, как будто 150 грамм водки выпил. Но быстро отпускает.
Леонид рассказывает, что в прошлой жизни в Беларуси всегда, по традиции, семья собиралась на Радуницу на кладбище. Он сажал мать в машину и вместе ехали на кладбище к отцу:
— Первый раз я не приехал на кладбище в апреле 2021-го, потом не поднял трубку в сентябре, а затем был 2022-й, когда я уже был в лагере. И мать тогда тоже звонила. Потом был 2023-й, и на Радуницу я снова не приехал. И снова мать спрашивала: «Так, а что с Лёней?». Она такой человек уже в годах, сейчас ей 88. «Может, он умер, а вы мне не говорите, скрываете?».
Я освободился в июле 2023-го, день рождения был через два месяца. Сразу поехал к матери. Но в Гомеле смог продержаться 11 дней, и уехал, уже по-настоящему, скрываясь от новых уголовных обвинений.
После последнего уголовного дела, весной 2025-го, к матери пришли силовики с обыском. Требовали подписать протокол, что я отсутствую по месту рождения. Хотя из материнского дома я уехал аж в 1984-м, даже Горбачев еще не был у власти.
Тогда силовики и рассказали матери, что я уголовник, преступник, отсидел срок и снова в розыске. И что арестуют, как только найдут.
Безусловно, сердце матери не выдержало, ее отвезли в реанимацию, где держали на капельницах 14 дней. Слава Богу, оправилась. Но все равно она уже знает грязь обо мне со слов силовиков.
Леонид рассказывает, что мать родилась и была под оккупацией во время Второй мировой в Бобре. В этой самой деревне, откуда и художник Алесь Пушкин, на кладбище похоронена бабушка Леонида по матери. В войну погибли оба его деда. А потом отец Леонида привез молодую в свою деревню Харковичи Брагинского района.
Леонид — четвертый ребенок в семье, потом еще и младшая сестра родилась. Мать работала дояркой, Лёня помогал.
— За это она купила мне велосипед. У нас были и свиньи, и куры, утки, корова. Дрова заготавливали. Мать давала рубль, и мы впятером покупали в школьном буфете еду. Вкус школьного киселя и той булочки помню до сих пор.
Мать смотрела 25 коров, каждую руками подоить, тогда же не было машинной дойки. Я помогал, а потом бежал домой, чтобы групку зажечь, дрова принести. Из колодца 10‑15 ведер воды достать, чтобы скотину напоить, насыпать курам.
В то время даже цветные карандаши были чудом. Однажды мать подарила мне фломастеры на день рождения. Ой-ёй! Я ночь не спал, держал их под подушкой. Но в Гондурасе в то время война началась, и в школе объявили сбор: кто что может — помогите детям Гондураса! Кто тетрадь нес, кто альбом для рисования, а я взял и отдал свои фломастеры.
Потом в тюрьме смеялся, вспоминая об этом. Мол, где тот Гондурас, а где мы. Те фломастеры, может, и не дошли никуда. Но ведь мы верили, что в Америке дети голодают, что нужно детям Гондураса помочь. Потому что вокруг война, и спасибо Леониду Брежневу за наше счастливое детство! — говорит он.
В 80‑х Леонида забрали в армию, и мать снова плакала:
— Потому что был уже Афганистан, в нашей деревне несколько семей получили цинковые гробы с сыновьями. В армию тогда отправляли, как на войну. Но мне посчастливилось попасть в Германию, наша воинская часть стояла в Магдебурге. Служил в хороших условиях.
Леонид окончил Гомельский университет на юриста, работал на предприятиях, а потом в независимых профсоюзах, где защищал права людей свыше 15‑ти лет:
— Если в Печах из-за суицида погиб солдат срочной службы, мое сердце подсказывало проводить акцию «Министра обороны — в отставку!», то и проводил. Собирал под этим требованием подписи в Интернете. И во время «тунеядских» акций защищал тех, кого настигло так называемое «письмо счастья».
Если сердце подсказывало защищать права на жизнь и быть против смертной казни, то и делал. Хотя меня и адвокатом дьявола называли, и адвокатом «тунеядцев». Через все это я прошел ровно, ни о чем не жалею.
— Мое счастье и мощь — в моей семье. И это не только жена и дети, но и мой отец, который лежит на кладбище в Брагинском районе, моя мать, которая живет в деревне. Мои братья и сестры. Родные дождались меня из тюрьмы и очень поддерживали в то время, писали «сохрани себя ради нас, просим тебя…»
На днях Леонид написал пост в фейсбуке, что его сын играл за команду Белорусской ассоциации журналистов, которая заняла третье место на European Journalists’ Football Championship 2026. А папа тем временем эмоционально болел на трибуне.
«Болел так, будто сам бегал по полю, а после сын повесил мне медаль на шею. Значит, свою часть работы я тоже выполнил!
Но у этой победы был еще один важный смысл. На награждение команда вышла с баннером «Никита Мелкозеров. С нами навсегда».
Никита эти дни тоже был с нами, в нашей памяти, в нашей команде, и в этой бронзе».
— Как только я освободился, Никита нашел мой телефон и пригласил на программу «Жыццё-маліна». Я же тогда только вышел, еще беззубый, потому что в тюрьме потерял свои зубы. Это сейчас у меня уже хорошая голливудская улыбка. Мы и потом с Никитой контактировали, он иногда обращался за комментариями.
На вопрос Никиты «Жыццё — маліна?» ответил тогда коротко: жизнь — испытание. Так считаю и до сегодня. Когда я сменил имидж, он прикалывался, говорил: «Леонидович, какая у тебя шикарная седая борода!»
Для меня большая честь, что мой сын выступал за Белорусскую ассоциацию журналистов и завоевал медаль, в том числе и для Никиты Мелкозерова, капитана БАЖевской футбольной команды.
Я трезво отношусь к нашей сегодняшней действительности в эмиграции, и к уходу людей тоже, по обе стороны границы. Понимаю, что может наступить момент, когда получу из Беларуси сообщение, что умерла моя мать. Как в тюрьме увидел телеграмму, что умер мой отец.
Это жизнь, она продолжается, и мы когда-то тоже умрем. К этому тоже нужно относиться с пониманием.
Но обидно то, что мы не можем попрощаться с близкими, которые остались в Беларуси.
Когда я только освободился, то сделал себе установку, что несмотря ни на что, поеду на похороны матери. Даже если меня посадят. Это было иррационально, а если с рациональной стороны смотреть, то понимаю, что доеду максимум до Каменного Лога. Ведь я в розыске, и мне уже дали 5 лет заочно в колонии для рецидивистов. И с матерью все равно не попрощаюсь. И кому тогда сделаю лучше?
К сожалению, есть процессы, на которые мы не можем повлиять. Вот в чем ужас. А если мы еще на 5 лет застрянем в этой эмиграции? Я же не так представлял свою лучшую половину жизни. Представлял, что сижу в своем поместье на Родине, у меня есть земля, сад.
На самом деле у меня деревня в 11‑ти километрах от Гомеля, там дом и 36 соток земли. 28 яблонь, груш и вишен. Все сам посадил. Даже из тюрьмы просил жену: сфотографируй, пришли мне деревья, все, каждое по отдельности.
И по весне, когда они распускались, жена фотографировала и присылала мне мои деревья. Я всю жизнь представлял, что буду там принимать своих детей и внуков, приглашать в гости, встречать. Что буду работать на земле, у меня там теплица. Что буду огурцы и редиску выращивать.
Не думал, что буду встречать свои 60 лет в эмиграции, без семьи, потому что она раскидана на три страны. Это же на самом деле еще одна репрессия.
Младшему было 11, когда остался без меня, при живом отце.
Тюрьма, эмиграция, сыновья там, я тут. И никто не знает сколько еще проживет. Поэтому стараюсь смотреть на все более прагматично, на смерть, в том числе, потому что это то, что от нас не зависит. Сейчас важна наша память и почитание тех, кто ушел: говорим о них и помним.
У меня есть большое желание досмотреть это «кино» до конца. Кино еще не закончилось. Поэтому прошу у Бога здоровья и сил, чтобы досмотреть. Для меня это о тех временах, когда мы сможем вернуться в Беларусь и начать строить демократическое общество.
Понимаю, что демократия не строится ни за год, ни за пять. Это процесс, который требует смены поколений. Должны прийти те, кто видит независимую Беларусь без влияния извне. И, конечно, об этом я мечтаю.
Мое кино об этом: чтобы мы могли вернуться, потому что моя мощь и сила на самом деле в Беларуси. Я никогда не хотел жить в эмиграции, и как только появится возможность, я сразу вернусь. Понимаю, что этого может и не произойти.
Но вера и надежда — это то, что помогало мне выжить в тюрьме. Это то, что ни один опер не может забрать у политзаключенного. Это согревало даже в тех условиях, когда меня без постельных принадлежностей бросали в карцер, забирали нижнее белье и бросали в клифте из стекловаты в холодную одиночную камеру.
Я дрожал от холода, не мог заснуть ночами, спал на полу, потому что он деревянный, а нары металлические. Вера и надежда, встреча с семьей и встреча с матерью — только это помогало выжить. И сейчас тоже помогает.
Я оптимист по жизни и верю, что мы с вами сможем досмотреть это кино.
Комментарии