«Жена была выше на две головы. На улице старались идти порознь». Неизвестные факты о Змитроке Бядуле
140 лет назад, 23 апреля 1886 года, родился классик белорусской литературы.
Сколько денег он получал в газете «Наша Ніва», почему женился только через 10 лет после знакомства с женой и как умер в далеком Казахстане.
«Мы тратили карманные деньги на сладкое, а он на книги»
Настоящее имя Змитрока Бядули — Самуил Плавник. Он родился в деревне Посадец, что в современном Логойском районе. Его дедушка был кузнецом, который делал посуду из меди и латуни, отец — арендатором и мелким торговцем, позже экономом у купца-лесопромышленника.
Образование Самуил получил в начальной еврейской школе (хедере). Потом родители отправили его в духовную семинарию (ешибот), но Бядулю оттуда выгнали. «Произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Некрасова вытеснили бессмысленный талмуд с его мертвой философией, с его нудными рассуждениями о добре и зле», — писал потом Бядуля.
Отец надеялся, что его старший сын станет бухгалтером, но тот тянулся к книгам. Писать начал в 12 лет.
— Мы тратили карманные деньги на сладкое, а он на книги, — вспоминала сестра Бядули.
После ешибота Бядуля работал домашним учителем, потом конторщиком на лесоразработках. Одновременно писал стихи — сначала на староеврейском языке, потом — на русском. Отправлял последние в российские журналы, где их не печатали.
Его судьбу изменила встреча с земляком, портным по профессии, который распространял белорусскую газету «Наша Ніва». В следующем, 1910‑м, году Бядуля опубликовал на ее страницах пять корреспонденций и один рассказ. Первая заметка была подписана Саша Пл-ік, под второй видна подпись — Змітро Бядуля, под остальными — Змітрок Бядуля.
В 1912 году Змитрока Бядулю пригласили в Вильнюс на постоянную работу. Владислава Луцевич, жена Янки Купалы, рассказывала о своих первых впечатлениях от встречи с ним.
— И вот разошлась новость, что Змитрок Бядуля приехал. Я узнала, что он находится в белорусском книжном магазине на улице Завальной, 7 — обычном месте всех наших встреч и «летучих» собраний в Вильне. Придя в книжный магазин, я увидела молодого, очень застенчивого парня, которого окружали мои знакомые. Он был одет в деревенскую курточку, сверху — пелерина (накидка на плечи. — Прим.), а на голове — какая-то смешная шляпа. Это придавало ему полудеревенский, полугородской вид.
Сначала Бядулю взяли в издательское товарищество, после — в газету «Наша Ніва». Ее главным редактором был Янка Купала, Змитрок — ответственным секретарем.
«Белая Русь воскресла и твердо стала на грунт государственной независимости»
Сколько зарабатывали будущие классики белорусской литературы? Как подсчитал историк Андрей Внучек, зарплата Купалы составляла 40 рублей в месяц, Бядули — 30. Много ли это? Как писал историк Захар Шибеко, в те же времена минский инженер получал 70 рублей в месяц, его помощник — 50, мелкие чиновники получали 25−30 рублей, фельдшеры — от 30 до 50. По мнению историка, «только тот рабочий, кто в 1911−1912 годах имел не менее 30 рублей ежемесячно, мог обеспечить семью».
Получается, что писатели все-таки имели минимальные деньги. Правда, нужно учитывать, что жизнь в Вильне была дороже минской. Поэтому приходилось экономить.
— Редакция размещалась на Виленской улице, 29, на втором этаже, в двух маленьких простых комнатках. Здесь жил и работал Купала, а незадолго до этого поселился и Змитрок Бядуля. <…> Купала и Бядуля жили <…> скромно. Они обычно покупали по пять копеек «обрезков» в колбасном магазине и хлеба — это был их ужин, — вспоминала Владислава Луцевич. — Заходя после работы к Купале и Бядуле, я иногда приносила с собой «складчину» — булки и бутерброды, клала их на общий стол. Купала ворчал и говорил, что не голоден, а Бядуля краснел, повторяя: «Что ты делаешь, Станкевичонок?» (Девичья фамилия Владиславы была Станкевич. — Прим.). Однако в конце концов мы все согласно садились ужинать. <…> [Купала и Бядуля] редко когда ели горячее блюдо — на это не хватало денег.
В 1915 году «Наша Ніва» прекратила существование — к Вильне подходил фронт (шла Первая мировая война). Купала уехал на восток. Бядуля сначала вернулся на родину, а потом, спасаясь от еврейских погромов, — с семьей в Минск. Там он работал в городском отделе Белорусского общества помощи пострадавшим от войны.
Семья Бядули сняла дом на улице Толстого, в соседней с ними комнате поселился молодой, уже тяжело больной Максим Богданович. Бядуля, который курил все время, даже в мороз выходил из дома, чтобы поэту дышалось легче.
— Причем когда Бядулю попросили взять к себе домой на пару недель интеллигентного парня («Немного болен, но стихи пишет!»), ему не сказали, что у жильца — открытая форма туберкулеза, та, при которой кашель с кровью, — рассказывал «Комсомольской правде в Беларуси» сын Бядули Ефим Плавник. — Начались ежедневные мытье, уборка, а шумный дом, где раньше бывали художники, литераторы, артисты, опустел с появлением «туберкулезника». Приводил отец к Богдановичу врачей, профессоров, но больше чем рецептами и советами помочь они уже не могли. Вообще, вспоминали, что Богданович мог быть очень злобным и неаккуратным под конец ремиссии…
В советские времена этот дом сняли с фундамента и перенесли на соседнюю улицу Рабкоровскую. Сейчас в его стенах открыта «Белорусская хатка» — филиал Музея истории белорусской литературы. Свое название она получила от одноименного просветительского клуба, что в те годы действовал в Минске. На его заседаниях присутствовали и Бядуля, и Богданович. Именно там последним был написан знаменитый стих «Пагоня».
Наверное, его созданию способствовала и общая атмосфера в доме. Бядуля придерживался национальных позиций. Он присутствовал на Первом всебелорусском съезде, приветствовал Февральскую революцию, но с разочарованием отнесся к приходу большевиков к власти. «О, воля, ты толькі, як промень, зірнула, // О, воля, ты нас абманула…» — писал Бядуля в начале 1918-го. Писатель приветствовал и провозглашение независимости БНР.
— Восстала к жизни и наша отчизна, наша родина Беларусь. Больше трехсот лет царила над ней смертельная тишина <…>. Но животворный дух вечной жизни пришел и над ней. Белая Русь воскресла и твердо стала на грунт государственной независимости, — писал Бядуля в одной из статей.
Но уже в 1920‑м в Беларуси окончательно установилась советская власть, и Змитроку пришлось приспосабливаться к новым условиям жизни.
«Мне стало жаль беспомощного в таких делах человека, и я стала помогать ему»
Бядуле везло на соседство с классиками. Кроме Богдановича он пять лет (1921−1926) делил квартиру с Янкой Купалой. Кстати, одним из их адресов был домик, где проходил I съезд РСДРП (во время войны он полностью сгорел, сейчас недалеко от Свислочи можно увидеть восстановленное здание).
Бядуля был все еще не женат, и Купала иногда любил пошутить на эту тему, по-дружески подшутить над его любовными приключениями. Впрочем, на тот момент Змитрок уже много лет был знаком со своей будущей женой, правда, совсем не помнил ее.
Мария Ширкес родилась в 1900‑м в Гродно. Когда началась Первая мировая, семья переехала в Минск. В 1916‑м оба — Мария и Змитрок — привезли на военную базу сдавать белье для раненых фронтовиков.
— Я приметила там молодого человека с пышной густой шевелюрой, его кудрявые волосы были будто только что после завивки. <…> Если мою партию приняли без всяких задержек, то у молодого человека получилось сложнее. Что-то браковали, что-то предлагали сложить более аккуратно. Мне стало жаль беспомощного в таких делах человека, и я без его просьбы, по своей инициативе стала помогать ему. Когда мы уже выходили с базы, он горячо поблагодарил меня и назвал себя:
— Будем знакомы. Бядуля, белорусский писатель.
Но сразу после этого Змитрок попрощался и ушел. Следующие десять лет они не виделись. Но Мария, которая работала медсестрой в поликлинике, продолжала следить за творчеством случайного знакомого и даже знала наизусть некоторые его стихи.
В 1926‑м к Ширкес приехала знакомая женщина, которая должна была передать Бядуле письмо. Они выяснили, что писатель работает в Институте белорусской культуры (позже на его основе была создана Академия наук), и отправились на улицу Революционную, 15 (здание сохранилось до сих пор). Сначала писатель не узнал случайную знакомую, но начал разговор со своими гостями. Во время прощания он предложил Марии встретиться через два-три дня. Так начался их роман.
Вскоре Мария и Змитрок поженились, и брак получился очень гармоничным. Как замечал писатель Борис Микулич, жена прекрасно дополняла мужа, ее энергичность поддерживала и давала веру немного неуверенному в себе Бядуле.
Гармонии в браке иногда мешало только одно обстоятельство.
— Жена Змитрока Бядули Марья Исааковна была «видная» женщина. Статная, красивая, но выше на две головы мужа. Где-то за метр восемьдесят. Если ей и Бядуле приходилось вместе выходить на улицу, то старались идти порознь, так, чтобы разница не бросалась людям в глаза. Ну и нога у нее соответствовала росту — сороковой размер. Поэтому когда Марья Исааковна покупала обувь, то сначала просила дать ей померить тридцать девятый, хоть заранее знала, что будет мал. И только потом, возвращая ботинок, просила продавщицу: «Теперь дайте, пожалуйста, на размер больше». Ну не могла она заставить себя произнести на людях: «Дайте мне сороковой размер», — рассказывала бабушка писателя Михася Климковича.
В браке родились двое детей — дочь Зоя и сын Ефим, которого назвали так в честь отца писателя, Ефима (Хаима) Плавника.
Бядуля читал детям свои произведения, следил за их реакцией. Именно после рождения детей он написал свои известные детские произведения: поэму-сказку «Мурашка Палашка» и повесть-сказку «Сярэбраная табакерка».
«Такого перерождения, как от Купалы, от него не требовалось»
Удачно складывалась и творческая жизнь. В 1923‑м было создано литературное объединение «Маладняк». Среди других в ее состав вошел и Змитрок Бядуля, но через определенное время вышел из ее состава. Как утверждал поэт Алесь Дудар, его исключили «в результате какой-то личной ссоры». Правда, документов об этом отыскать не удалось. Через три года, в 1926-м, было создано литературное объединение «Узвышша», куда вошли лучшие белорусские писатели того времени. И Бядуля вместе с другими «узвышаўцамі» подписал письмо о выходе из «Маладняка». Поэтому, возможно, он вышел из него сам.
Прозаик Кузьма Чорны стал руководителем новой организации, его заместителем — драматург Кондрат Крапива, секретарем — критик Адам Бабареко. Среди других членов объединения были поэт Владимир Дубовка — неофициальный лидер «Узвышша» — и Бядуля.
Змитрок работал в Инбелкульте, возглавлял краеведческий журнал «Наш край», а также активно работал над новыми произведениями. Причем чаще всего ночью.
— С молодости, еще со времен жизни в Вильне, Самуил Ефимович привык писать по ночам. Дневные часы у него забирала служба, работа в газете. И только ночью, немного отдохнув перед этим, он надолго садился за стол, — вспоминала его жена.
Интересно, что во время работы он чрезвычайно много курил. Однажды бросил: запретили врачи, да в течение трех месяцев не мог написать ни строчки. В результате Бядуля снова начал курить, но заметно меньше, чем раньше, и только ночами. С того времени он снова начал писать.
«Мой любимый рассказ Бядули — «Тры крыжыкі». Написан он, очевидно, в относительно вегетарианские двадцатые годы. Бедняк Янка Горбач — неграмотный, вместо подписи он ставит три крестика. Но то, что для другого крестьянина — обычная и довольно неприятная процедура, для Янки приобретает свой особый смысл. Свои крестики он сумел полюбить, потому что увидел в них нечто личное, частное, смог сделать их частью своего сокровенного языка. «Три палочки вдоль, три поперек составляли всю его грамотность и науку» — но это не просто роспись, это знаки его бытия как личности: «каждый раз крестики выходили у него по-другому, в зависимости от его настроения», палочки бывали толще и длиннее и потом «напоминали ему, в каких условиях он их писал, что думал, был при этом веселый или печальный».
Такой талант выдает в Янке Горбаче человека чуткого и талантливого — не каждый научится так чувствовать знаки, первоначальное предназначение которых настолько утилитарное. Он так любит свои крестики, что иногда, забывшись, даже рисует их пальцем в воздухе. «Брось свой могильник!» — говорит ему совхозный учитель. «Какой могильник?» — не понимает Янка, не в силах поверить, что кто-то так оскорбляет его крестики. Отказ от них — процесс болезненный, Янка чувствует, что предает что-то важное — не для других, для себя. Но его убеждают учиться грамоте. На этом рассказ кончается — небольшой, изысканный и немного жуткий психологический этюд на тему знаковых систем.
Такого странного «мужика» в белорусской литературе еще не было. На первый взгляд, здесь легко прочитывается социальный подтекст: учиться, учиться, учиться и еще раз учиться <…>. Но это иллюзия. Бядуля описывает человека, которому хотят подменить язык, талант которого будет нивелирован грамотой. Потому что там, где три крестика давали Горбачу так много почвы для рефлексий, пусть и убогих, возникнут другие крестики — которые составятся в чужие слова с чужим смыслом, глядя на которые он больше не вспомнит себя, потому что новые крестики, алфавит — в этом случае инструмент принуждения, забытья и слияния».
Альгерд Бахаревич, «Гамбургскі рахунак Бахарэвіча»
В 1920‑е годы Бядуля был одним из самых издаваемых белорусских писателей. Лидером являлся Якуб Колас — 125,5 тысячи экземпляров, на втором месте находился Тишка Гартны, он же Змитер Жилунович — не только писатель, поэт и переводчик, но и общественный да государственный деятель (81 тысяча экземпляров). На третьем — Змитрок Бядуля — 77,5 тысячи экземпляров. Наибольшее распространение получила повесть «Соловей» (1929) — 15 тысяч.
Но расцвет «Узвышша» был недолгим. В СССР началась борьба с нацдемами (национал-демократами), и в их число записали лучших белорусских литераторов. К тому же власти явно сделали ставку на раскол «Узвышша», призывая членов организации покаяться и признать свои ошибки.
— Видишь, бьют ставку на раскол (Бядуля — Кляшторный — Лужанин, еще кто). Пусть они образуют новую организацию. Зачем нам путаться со всем этим, — писал Дубовка Бабареко в декабре 1929 года.
Как отмечал критик Антон Адамович, «уполномоченные» <…> созвали общее собрание членов «Узвышша». Их долгие и нудные поучения организации, что «уклонилась» от линии, определенной самой партией, заняли целое первое заседание. Однако уже на этом заседании выявилось также, что впервые в «Узвышшы» существовал раздел. Дубовка, Пуща, Бабареко и несколько младших членов стояли за бескомпромиссную оппозицию. Те же члены, которых ранее вызвал ГПУ (Крапива, Лужанин, Бядуля и Кляшторный), поддержали усилия «уполномоченных» и убедили большинство младших членов «Узвышша» покаяться, пока не поздно (ГПУ — Главное политуправление, предшественник НКВД. — Прим.).
В результате летом 1930‑го Дубовка, Бабареко и Пуща были арестованы. Другие члены по объединению остались на свободе и — тут из песни слов не выкинешь — выступили с публичным осуждением недавних членов.
— Требуем жесткой кары агентам международной буржуазии в Советской Белоруссии — белорусским контрреволюционным национал-демократам! <…> [Белорусская национал-демократизм] проник и в белорусское объединение «Узвышша». В лице его бывших лидеров — Бабареко, Пущи и Дубовки — да их младших собратьев он старался расширить свое влияние на все объединение <…>.
Такое письмо подписали девять писателей, среди них Кузьма Чорны, Кондрат Крапива, Змитрок Бядуля и Петр Глебка.
«Узвышша» просуществовало еще год, до декабря 1931-го, и прекратило существование. Как писал Альгерд Бахаревич, в страшные тридцатые годы Бядуля, кажется, «даже и не пытался <…> как-то противопоставить себя системе, но ведь и такого перерождения, как от Купалы, от него не требовалось — разные весовые категории».
«Он был так погружен в работу, что не замечал, что в доме и что вокруг него творится»
В довоенные годы перекресток современных проспекта Независимости и улицы Козлова был далекой окраиной столицы. Однако до войны здесь началось строительство шестиэтажного дома. Его сдали в 1934‑м и назвали Домом специалистов, так как в нем получили квартиры сотрудники промышленных предприятий. На следующий год трехкомнатную квартиру в нем получил и писатель, который до сих пор жил с женой на улице Долгобродской.
— Квартира Змитрока Бядули произвела на меня необычайное впечатление. Это впечатление началось от самого входа, от электрического звонка, цветного коврика-дорожки в предварительной комнате, люстры, мягкой мебели, стеллажей с множеством книг, радиоприемником и всей своей уютностью, — вспоминал один из его гостей.
— Каждый раз, когда я к ним (к Бядулям) заходила, то заставала Бядулю за письменным столом. Он был так погружен в работу, что не замечал, что в доме и что вокруг него творится. Ни шум детей, ни разговоры присутствующих его не отвлекали от дела. Но зато если уж заметит кого из посторонних у себя в доме, то обязательно отдаст ему несколько минут внимания. Видимо, он это делал <…>, чтобы человек на него не обиделся, — вспоминала его соседка по дому Дина Харик. Ее муж, еврейский поэт Изи Харик, будет расстрелян во время репрессий.
Архитекторы полагали, что вокруг Дома специалистов появится целый район аналогичных домов. Но планы перечеркнула война: дом сгорел в июне 1941-го, немцы снесли его остатки, а после освобождения на его месте построили другое жилье.
Казалось бы, жизнь писателя была безоблачной. Но в стране тем временем происходили массовые репрессии. У Бядули, который работал в «Нашай Ніве» и поддерживал БНР, были все основания для беспокойства за свою жизнь и свободу.
Вот что в страшном 1937‑м писали о нем в газете «Літаратура і мастацтва» Айзик Кучар и Виталий Вольский: «Купала, Колас, Бядуля не поняли значения Великой Октябрьской революции. Не поняли они и того, что только пролетарская революция принесла белорусскому народу настоящую свободу». А вот еще одна цитата: «Контрреволюционные руководители «Узвышша» <…> обманным путем вовлекали в свои ряды отдельных способных, но политически недостаточно устойчивых, подверженных национальным колебаниям писателей. Так, кроме З. Бядули, им удалось втянуть в свое объединение К. Крапиву, К. Чорного, П. Глебку».
Но писателю повезло. Он остался на свободе. В 1939‑м по его повести «Соловей» в белорусском Оперном даже поставили первый национальный балет. По мнению Альгерда Бахаревича, в тридцатые годы Бядуля, который и раньше писал для детей, «нашел некое спасение в детской литературе и успел сделать перед смертью то, за что не стыдно, — в 1940‑м вышла его сказка «Сярэбраная табакерка». История зайца-не зайца, деда-не деда, а некоего Дида-деда, который поймал в свою табакерку саму Смерть».
«Я подбежал, протиснулся, поддержал. Бядуля начал задыхаться. И затих. На моих руках он и умер»
Змитрок Бядуля. Фото: wikipedia.org
Начало Великой Отечественной войны семья Бядули встретила порознь. Жена с детьми находилась в Пуховичах в Доме творчества писателей, откуда они смогли эвакуироваться. Сам Змитрок находился в командировке в Хойниках. Он вернулся, нашел свою мать и вместе с ней дошел пешком до Борисова, где они смогли сесть на поезд и доехать до современной Нижегородской области.
Некоторое время писатель не знал, живы ли его жена и дети. Потом они смогли найти друг друга.
Как умер Змитрок Бядуля? Пять лет назад непосредственный свидетель событий рассказывал об этом автору данного текста. Речь о Гарольде Вольском, родном дяде знаменитого певца Лявона Вольского.
— Некоторое время жили в Саратовской области, а потом семьи писателей было решено эвакуировать в Алма-Ату. Грязь была такая, что телеги до вокзала тащили на себе. Добрались до станции, погрузились и поехали. Ужасно хотелось есть. Поэтому там, где останавливались, меняли любые вещи на хлеб. Однажды остановились на станции Семиглавый Мар, что в 12 километрах от Уральска.
Обмен уже заканчивался, когда поезд дал гудок. Змитрок Бядуля заволновался, что поезд уедет без него, и побежал. Мы за ним. Успели. А Бядуля любил пальцами скручивать махорку, из-за чего она становилась пузатой. Я все время обращал на это внимание, так как курил сам. Бядуля скрутил её, затянулся несколько раз — и ему стало плохо. Мария Исааковна, его жена, попросила: «Гарик, поддержи». Я подбежал, протиснулся, поддержал. Бядуля начал задыхаться. И затих. На моих руках он и умер. Поэтому мы выгрузились в Уральске, где Бядулю и похоронили, — рассказывал Гарольд Вольский. Это был ноябрь 1941-го.
Похороны Бядули организовали сотрудники БДТ-2 (сейчас Национальный драматический театр имени Якуба Коласа, который работает в Витебске). Тогда этот коллектив находился в Уральске в эвакуации.
***
Шли годы. Добираться до Уральска было крайне неудобно. Родственники шесть раз пытались перевезти останки в Беларусь, но власти не давали согласия. Получилось только, когда за дело взялся Александр Сапега, руководитель Ассоциации белорусов Швейцарии.
В январе 2020 года он получил разрешение на эксгумацию и вывоз тела. В конце февраля останки классика белорусской литературы привезли в Минск. Сапеге организационно и финансово помогли МИД Беларуси, почетный консул и посольство Беларуси в Швейцарии.
Как рассказывал тогдашний директор Музея истории белорусской литературы Михаил Рыбаков, «в качестве последнего пристанища автора «Соловья» рассматривались Военное кладбище, где похоронены Якуб Колас и Янка Купала, либо Восточное, где похоронены Владимир Короткевич, Василь Быков и другие классики. Выяснилось, что на Военном кладбище новое захоронение сделать сложно, оно небольшое, и там просто не оказалось достойного места. Поэтому начали внимательнее рассматривать вариант с Восточным кладбищем. [В итоге было] выделено место на 26‑м участке, это как раз слева от центрального входа, где могилы выдающихся личностей».
3 ноября 2020 года с Бядулей простились в «Беларускай хатцы», где он когда-то жил вместе с Максимом Богдановичем. В тот же день он наконец обрел вечный покой на белорусской земле.
Это архивный материал 2021 года разгромленного через месяц Tut.by.
Комментарии
?