Дзюдзя, кока, лёля, буба и из того же ряда — папа. Причем прежняя «папа» — совсем не нынешний 

Однажды на сайте я написал какой-то комментарий и употребил в нём слово «дзюдзя». Каково же было моё удивление, когда какой-то парень на полном серьёзе спросил: а что это такое — дзюдзя? Парень тот был, надо полагать, от рождения городской. Пришлось объяснить ему, что дзюдзя на «детском» языке деревни — это и свинья, и поросёнок, и подсвинок.

Ребёнку мои задубенцы говорили: ох, і вымурзаўса ты, Іванко, як дзюдзя; дай-но ўмыю твой від. (В скобках поясню: вид — это лицо. Так говорят и в Задубье, и, как свидетельствует Леонид Дранько-Майсюк, в отдалённом от нашего села Давид-Городке. Как видим, слово довольно распространённое. Ох, і вымурзаўся ты, Іванка, як дзюдзя; дай жа я ўмыю твой твар.)

Прочитав вопрос того парня с сайта, я пролистал словарь белорусского языка академика Николая Бирилло и белорусско-русский словарь под редакцией академика Кондрата Атраховича (Крапивы) — и не нашёл той (того) дзюдзи. Видимо, «детские» слова академики посчитали не стоящими внимания.

Не скажу, что в общении взрослых с маленькими детьми, а также детей между собой, у задубенцов какой-то особый лексикон. Задубенский ребёнок куклу и маленького ребёнка называл, как и везде в Беларуси, лялей. Ляля ходила в лёле. Так обычно называли платьице (по-задубенски сукенечка; от слова сукенька), но лёлей была и рубашка, в которой малыши ходили лет до четырёх, когда мальчикам уже должны были шить первые штаны, а девочкам — платьица. Конечно, хорошая ляля — всегда цаца.

Цацей называли и игрушку, и какую другую привлекательную вещь, но цацей называли и послушного ребёнка и при этом гладили его по головке или давали ему буську: ой, какая ты цаца, Надюша. (Никогда не забуду, как одна девочка, услышав от мамы слово «цаца», но не дождавшись нежного прикосновения к голове, погладила себя сама.)

Когда ребёнок хотел воды, то просил пипы. Мог ребёнок попросить и просил у мамы ко́ко (яйцо называли «коко» и повсюду в Беларуси, как и все слова, упомянутые господином Сидоревичем, употреблялись от Ошмян, от Вильнюса до Чечерска и Брянска — НН). Коко потому, что курочка «говорит»: ко-ко-ко. Хорошо летом. Тогда курочки сами несутся. Летом детям много всяких бубов — ягод: и черника, и голубика (в других местах буяки, дурницы, лухины), и брусника. А уже осенью — клюква. На клюкву дети не особо стремились: кислые, не сладкие. Не помню, чтобы в Задубье культивировали крыжовник и смородину — чёрную смородину и собственно смородину (красную). Эти культуры я увидел первый раз в 1957 году в Малковичах. С того времени люблю чёрную смородину и крыжовник.

Смородину и крыжовник задубенцы не культивировали, возможно, и потому, что в сталинскую пору каждый куст облагался налогами. В сгоревшем (1938), а затем и сожжённом Задубье до середины 1950‑х практически не было и садов, если не считать слив и вишен. Сады с прививками, как мне помнится, были в то время у Ивана Павловича Сидоревича (Русецкого по-уличному), у Василия Павловича Малявки (Булича) и у Сидора Малышки на хуторе Острове. Яблони были обычно дикие.

Когда ребёнок тянул руку к огню или к жару, его предостерегали: «Не трогай: жижа!» Значительно позже я узнаю, что был у наших пращуров бог огня и кузнечного дела Жижель и что слова «жижа», «жежа» — это немного изменённое имя того божества. Значительно позже я узнаю, что был у наших предков и Зюзя — бог холода и мороза, которым в моём Задубье пугали детей: «Не иди во двор — там зюзя». Если же ребёнок упал, ушибся, укололся, у него на теле могла появиться ва́ва. Впрочем, вава — не только болячка, но и боль. Ну, а слово кака известно и самым урбанизированным современным детям.

Павялічыць

Мои ровесницы и ровесники, старшие и младшие девушки и парни были не то чтобы избалованы родителями (о сиротах молчу). Келька (конфета) перепадала им разве что только на праздник. Нередко дети были рады ломтику или горбушке хлеба. Давно я не слышал, чтобы дети просили у родителей папы.

«Папа» — именно так испокон веков на «детском» языке называли у нас хлеб. Странно было слышать, как наши городские ровесники, обращаясь к отцу, произносили это папа. Нам объясняли, что слово — городское, «русское». Подрастая, интересуясь историей и читая русскую классику, я мог сказать, что слово то — и не «русское», и не славянское, а греческое и из греческого языка перешло в латинский и французский. Из французского языка оно было заимствовано русскими дворянами, которые считали, что извечное русское тятя звучит слишком низко, а вот французское le papa возвышает или «облагораживает» их. А у дворян были холопы — дворовые люди, которые перенимали и нравы, и манеры, и лексику господ. От холопов слова переходили в деревню. Само собой, лексику «благородных» перенимали и русские городские низы. Так постепенно (и это можно проследить по русской литературе) папа вытеснил из живого языка тятю. А уже с русскими чиновниками, учителями и батюшками этот папа пришёл в Беларусь (у здешних господ был, что ни говори, татусь).

В Западной Беларуси подхваченное российскими холопами и привезённое из России слово «папа» вытеснило наше и не столько наше — извечно славянское «тата» (в Задубье — та́то) на глазах моего поколения. Правда, я давно не слышал, чтобы дети просили у взрослых хлеба. Видимо, по мере того, как у детей отпадала потребность просить у взрослых папы, первоначальный смысл этого слова забывался. И теперь, когда я, шутя, прошу у ребёнка подать мне папы, ребёнок не понимает меня. Как не понимает (в большинстве случаев) и слово «тата». Когда я слышу это слово из уст ребёнка, на мгновение замираю: настолько оно бывает неожиданным.

• 17
• 0
• 1
• 0
• 0
• 0
• 0
• 2