Редактор «Региональной газеты» Манцевич: Мне порой хочется оказаться за решеткой… На день, ну, часок!

Александр Манцевич на вручении премии «Надежда Свободы». 18 декабря 2025 года. Фото: БАЖ

Улица моего детства говорила «мовай», а не «языком». Теперь поменялось: двор учит исключительно русскому

— Вы сказали на суде: «Я и сегодня слышу голоса предков». Они откликаются из далекого детства? Какую Беларусь рассказывали дома?

— Ну, хоть такой кадр издалека… Везет меня отец на велосипеде из детского сада (это в Вилейке, номер три) и спрашивает, как прошел день. Начинаю лепетать: в войну играли, мы — русские, а они… Папа перебивает:

— Сынок, мы же не русские!

— Но ведь победили русские!

Отец деликатно гнет свое: белорусы в стороне не стояли… Вот так: еще в школу не ходил, совсем маленький — а услышал, кто и кем мы являемся.

Этот момент неслучайно помнится: в детском уме появилась зацепка, закрутилась мысль.

Самосознание, безусловно, больше простого понимания — оно приходит постепенно. Но знаю абсолютно точно: я почувствовал себя белорусом не в двадцать пять или сорок лет — это неуловимое появилось сызмальства. А потом укреплялось, в том числе с помощью белорусские книг, среди которых рос.

Александр Манцевич родился в 1958 году. Окончил Минский радиотехнический институт, позже — факультет журналистики БГУ. Основатель и главный редактор «Рэгіянальнай газеты». В 2023 году за профессиональную деятельность приговорен к четырем годам заключения, в 2025‑м после освобождения принудительно вывезен в Литву.

— Ваш дед Флор Манцевич был связан с белорусским школьным делом и национальной культурой, отец — уважаемый журналист, литератор. Упоминаю эту семейную историю, потому что хочу спросить: как она совпадала с той Беларусью, которую вам подсовывали учебники, газеты и телевидение? Когда заметили расхождение между биографией своего дома и официальной исторической трактовкой тех же событий?

— Уже в школе — в классе седьмом-восьмом-девятом, когда смог критически мыслить. История Беларуси тогда была прошлым БССР. И начинали изучать ее не с глубинной древности, а ровненько с 1917 года. Граница времени… Но я рос среди шкафов со множеством соответствующей литературы, так что без труда находил нестыковки.

И еще в студенчестве сильно повлияла книга Короткевича «Зямля пад белымі крыламі», купил ее в Могилеве. Популярный учебник по истории Беларуси для молодежи… Там впервые нашел, например, фамилию Казимира Семеновича — одного из основоположников реактивной артиллерии, инженера-военного, который разрабатывал идеи ракетной техники в своей научной работе. Были также другие имена, которые своей неожиданной конкретикой подтолкнули к краеведению и еще глубже.

В 1975 году поступил в радиотехнический институт. Окончил школу на русском языке обучения, выбрал совсем не гуманитарный профиль.

Однако когда в аудитории на пару сотен человек спросили, кто будет писать сочинение по-белорусски, то поднял руку — был одним из трех добровольцев.

Помню даже ту тему по произведению Кузьмы Чорного «Трэцяе пакаленне» — «Зося Тварыцкая як прадстаўнік новай савецкай эпохі» (не «прадстаўніца» — это уже язык другого времени). Вообще тогда я оперировал еще такими категориями, как социалистический реализм, но это был роман о белорусах, достойная белорусская книга.

Я к чему? В жизни нет только черного и белого: на нашем веку советское и белорусское жило рядом, незаметно уживалось. Не могу сказать, что одно мешало другому, но белорусское во мне все же преобладало. И советское постепенно отступило.

— Вы сказали, что жили среди книг. А что именно было в домашней библиотеке?

— Подбор прежде всего объяснялся судьбой отца, который окончил филфак в 1957 году. Его друзья и знакомые по учебе в итоге стали знаковыми фигурами в белорусской литературе: Иван Чигринов, Вячеслав Адамчик, Павел Мисько, Рыгор Бородулин, Геннадий Буравкин… Папа особенно крепко дружил с Павлом Андреевичем. Каждый его том был с авторским автографом… Это притягивало.

Но влияло не только слово печатное. Каждое лето проводил в вилейской деревне Ижа, гостил у бабушки Ольки, маминой мамы. И всегда говорил там по-белорусски. А как иначе?

— А дома было иначе?

— Тут такое: когда я родился, перед родителями встал культурный выбор: какой язык станет для сына первым? И решили: Сашу учим по-русски — а белорусский на улице схватит. И это сбылось. Хотя дома по-белорусски говорили в том числе. У меня было равное отношение к обоим, потому что они вполне мирно уживались в нашей семье. Но подчеркну: на улице во время моего детства преобладала «мова», не «язык».

А сегодня белорусоцентричные семьи вынуждены уже делать другой выбор — учить ребенка по-белорусски. Потому что все поменялось: теперь улицей завладел русский.

Есть фото: впереди Сталин, Калинин, а где-то в пятом ряду мой дед, Флор Манцевич… Когда вернулся домой, заплакал: «Беларусь продали»…

— Ваш дед боролся за белорусскую идею в межвоенной Польше, а в 1939 году поддержал объединение Западной Беларуси с БССР. Как вы сегодня понимаете его выбор: голосовал за советскую систему — или прежде всего за Беларусь, которую хотел видеть объединенной?

— Мы с дедом никогда не встречались: в 1941 году, когда пришли немцы, его забрали как советского беспартийного активиста, борца за Беларусь. И человека не стало. Расстреляли, видимо, в Полоцке.

Одно могу сказать уверенно: он действительно постоянно, целенаправленно боролся за национальную школу. По словам отца, тогдашние польские власти восемь раз меняли ему место жительства, чтобы не приживался на одном. Ведь как только переводили, допустим, из его родных Нивников в Малую Ковалевщину, сразу снова начинал собирать подписи местного населения за школу на родном языке.

Сам он окончил учительскую семинарию в Полоцке еще перед Первой мировой. Думаю, в человеке жило острое чувство справедливости: люди имеют право учиться по своим, белорусским учебникам.

Видимо, поэтому в 1939‑м, когда 17 сентября Красная Армия перешла государственную границу между Польшей и СССР, он воспринял это (опять же, по семейным преданиям) очень окрыленно: возвращается Беларусь! Нельзя одной краской все мазать: для него это было именно так… А что одновременно пришло другое, он, кажется сегодня, до конца так и не понял.

Дед участвовал в Народном собрании в Белостоке, которое приняло решение о воссоединении Западной Беларуси с БССР. Он входил в состав группы, ездившей в столицу СССР. До сих пор дома лежит кожаная папка с изображением Кремля и надписью «Москва». Есть известная фотография: впереди советское руководство — Сталин, Калинин, рядом члены делегации, Притыцкий и другие, а в пятом или шестом ряду стоит Флор Манцевич…

Детская память отца сохранила эпизод: когда дед вернулся из Москвы, он заплакал и сказал, что Беларусь продали. Правда или нет, но вот такое семейное предание. На мифах и легендах люди тоже воспитываются.

С чувством, что было что-то совсем не то с нашим вхождением в состав БССР, я живу и сегодня. 17 сентября — трагедия для поляков, а для нас — акт воссоединения нации в единых границах. Не мы, белорусы, решали тогда судьбу Польши. Все очень сложно.

Когда ко мне приезжали друзья-поляки, всегда показывал им: в любом западнобелорусском городе или местечке есть улица 17 Сентября. Это было еще до пропагандистского угара последних лет. Говорил уважаемым гостям: «У нас одна дата, но разная история. Извините, что иначе на это смотрим. Но это не значит, что должны жить прошлым. Нужно смотреть в будущее и строить историю вместе».

— Некогда ваш дед официально «вписался» за Беларусь именно в Белостоке. Сегодня Белосток снова появляется в вашей истории — вы бываете здесь, встречаетесь с коллегами и знакомыми… О чем думается, когда ходите по местам, которые помнят светлой памяти господина Флора?

— Когда сел в тюрьму за «дискредитацию Республики Беларусь», то особенно остро почувствовал абсурдность ситуации: наша газета белорусскоязычная, белорусоцентричная, писала о любви к Беларуси, а те, кто плюет на белорусский язык и историю, выдвигают обвинение мне. И то, что передо мной были примеры деда и отца, помогло выдержать.

— Научила ли вас семейная история отличать Беларусь от государства, которое в определенный момент ею руководит?

— Всегда разделял эти понятия. Государство — прежде всего аппарат. А страна — народ, это значительно больше. Чем активнее народ влияет на свою судьбу, тем больше государство и страна совпадают. У нас такого совпадения сейчас не получается.

Кроме того, Беларусь для меня существует и за пределами государственных границ. Я не о каких-то претензиях на Смоленск, Вильнюс или Белосток, а о том, что народ и культура не имеют границ. Влияние национального значительно шире. Если в 1980‑е годы приехал Данчик и пел белорусские песни — это проявление той самой белорусчины, о которой рассказываю.

Беларусь для меня — понятие куда более широкое, чем просто государство.

Почти все жили тем, что кроме зарплаты нужно обязательно что-нибудь вынести с завода, потому что денег не хватало

— Чтобы читатель не подумал, будто Алесь Манцевич все понимал с детства: что вам казалось вполне нормальным или даже хорошим в советском образе жизни, когда вы были студентом, неопытным инженером?

— Помню себя образцовым комсомольцем: участник стройотрядов, хорошо учился, читал комсомольскую прессу, верил в обещания — например, что через двадцать лет всех обеспечат жильем, в том числе мою молодую семью. Имел надежды на светлое будущее, которое устроит советское общество. Это все было продолжением школьного ощущения: какое счастье, что родился в Советском Союзе, и сколько ровесников-бедолаг в той загнивающей Америке!

Картина мира начала блекнуть, когда пошел работать на «Зенит» в Вилейке — Белорусское оптико-механическое объединение. Поскольку места инженера не было, отправили сменным мастером в лакокрасочный цех, где в основном — женщины-маляры. Завод большой, градообразующий: пять тысяч человек.

И старший мастер, добряк Георгий Петрович Гарид, который был всего на год-два старше, сказал мне, романтичному, в первый же день: «Здесь ты научишься читать советские газеты между строк».

И действительно реальность скорректировала мои представления. Понял: то, что вливают в уши, и то, что происходит в реальной жизни рабочих коллективов, — зачастую абсолютно разные вещи.

Видел, как некоторые считали, что кроме зарплаты нужно обязательно что-нибудь вынести с завода, потому что денег не хватало. Сначала думал — редкие случаи, всякое бывает. А дальше выяснилось: несуны здесь в порядке вещей, за кражу с завода особо никто не осуждал.

Всплывает эпизод. Я пристально следил и переживал, чтобы отдел технического контроля проверил качество и брак не попал на сборку. Если непорядок — пусть ОТК задержит, переделаем.

И вот в последний день месяца заместитель директора Власов собирает планерку: на сборке не хватает нескольких сотен корпусов, нужно срочно отдать все, что под ногами.

Я говорю:

— На моей смене есть, но только бракованные.

— Какая разница — отдай!

Принципиально отказался подписать документы на бракованные детали. Начальник взвился:

— Пошел вон!

— Хорошо, только выпишите мне разрешение на выход.

Предприятие режимное, без пропуска не выпустят. И я ушел.

А назавтра узнал, что другой мастер все подмахнул, план закрыли, за премии расписались.

Тогда понял: начальству нужно любой ценой закрыть месячный план, чтобы по его итогам получить премии. А что будет завтра — все равно.

Такая вот важная школа понимания действительности.

— А как насчет школы коллективизма? Видели примеры другого порядка, когда бригада жила дружно, поддерживала друг друга? Чувствовалась ли в том коллективизме сила и энергия, о которых и книги, и песни, и фильмы, и речи?

— Это неизбежно возникает в бригаде или цехе, когда ставятся общие производственные цели или организуется свободное время — Праздник химика, туристические слёты… Коллектив из тридцати человек часто может сделать больше, чем каждый по отдельности, возникает удовлетворенность общим результатом и гордость за него. Что советская пропаганда очень ловко использовала.

Чувство коллективизма — светлое. Но его результатами пользовались не мы, а узкая аппаратная прослойка. У многих начальников моральных тормозов вообще не было…

Для меня 1990‑е — это время ощущения свободы и того, что мы сами выбираем свое будущее

— В уже новой Беларуси вы создали редакцию независимой газеты. Что тогда было труднее: научиться свободно писать — или по-хозяйски руководить своим делом?

— И то, и другое непросто. Я пошел в журналистику еще в советские времена — в молодечненскую районку. Это наследственное, от отца-журналиста. Мне нравилось: приходят люди, рассказывают свои истории, а потом записанное появляется в газете. Хотелось: не попробовать ли самому? И еще работая на заводе, в 1984‑м, поступил заочно на журфак, уже имея семью и дочь.

В конце 1980‑х начались перемены. Однажды при случайной встрече мой однокурсник Дима Филимонов спросил:

— Ты не подумываешь о своей газете?

Я удивился:

— За какие деньги?

— Под боком, в Польше, есть примеры успешных местных изданий.

К тому времени мы уже сменили громкое название «Святло камунізму» на конкретное — «Маладзечанская газета». И там я в конце концов стал заведовать отделом рекламы.

К нам приходили предприниматели, многие зачастую просили разместить свои объявления также в соседних Вилейском, Мядельском, Воложинском, Ошмянском, Сморгонском, Островецком районах: все они рядом, а Молодечно — самый большой. Вот почему сам зарегистрировался предпринимателем и начал размещать рекламу, где требовалось. Постепенно дошел до мысли: почему бы не создать газету, которая охватит все эти районы одним махом?

Когда стал обсуждать бизнес-идею с ребятами, поняли: редакция не может печатать только рекламу, нужно заинтересовать читателя интересными журналистскими материалами. Мы нашли поддержку у местных бизнесменов. Они помогли выпустить первые десять номеров, после чего издание стало давать отдачу за счет рекламы.

Павялічыць

Мы были свободны, самостоятельно выбирали тематику и проблемы без оглядки на горкомы, райкомы и рай— и горисполкомы. Придерживаясь юридических и этических норм.

— Какова дистанция между такой свободой и экономической самостоятельностью?

— Если ты не подвисаешь в плане ресурсов, то можешь свободно думать и писать. Позже у нас появилось понятие миссии: она об ответственности перед читателем, который поверил, что редакция производит правдивую информацию. В 1995 году мы были реально независимы и писали без каких-либо манипуляций фактами. Что видели — то и показывали.

— 1990‑е годы научили, что от обычных людей зависит многое важное в жизни. Царил ли настрой «лишь бы день простоять да ночь продержаться»?

— Для меня это время ощущения свободы и того, что мы сами выбираем свое будущее. На заводе до 1987 года я получал со всеми надбавками максимум до двухсот рублей и не мог влиять на дальнейший уровень зарплаты. А когда ушел, то понял, что такое экономическая свобода. Зарегистрировался предпринимателем, занимался азами издательского дела. Повысилась ответственность и за семью.

Но рядом видел бесчисленные трагедии. Сотни инженеров с нашего завода теряли работу, потому что их специальность стала ненужной, и ехали в Польшу или Россию — становились обычными челноками. Кто-то постепенно вырос в успешных предпринимателей, кто-то даже поднялся до серьезного бизнеса. В то же время многие сломались, опустили руки, разрушили семьи, спились, погибли.

Любые реформы идут через кризис — аналогичный переживали Польша и Литва. Мы получили шанс воспользоваться экономической свободой, а соседи — реализовали его.

— Нет ли здесь двух противоположных процессов? Свобода вытаскивала человека вперед, но разрушала чувство единства. Или это странным образом все же сочеталось?

— Что касается нашей «Рэгіянальнай газеты» — она как раз и была направлена на объединение местных усилий в семи районах. Нас сближала общая территория, история, связи между людьми.

Издание объединило читателей четырех районов Минщины (Воложинского, Молодечненского, Вилейского, Мядельского) и трех Гродненщины (Сморгонского, Ошмянского, Островецкого). Тот аппендикс географически отрезан от Гродно километров на двести пятьдесят, а Молодечно, бывший областной центр, — рядом. Гродненцы всегда ездили сюда на базар и в магазины. Вот мы и решили сыграть на историческом, географическом единстве.

Помню, когда только начинали организовывать подписку, один почтенного возраста дядька из Островца воскликнул:

— Так это же Молодечненская область возвращается!

Для людей было очень важным чувство единства судьбы региона.

Через газету шло сплочение местного сообщества. Мы печатали много исторических и краеведческих материалов. И раз за разом убеждались: невозможно разделить между районами фигуры достойных людей: Адам Гуринович, например, родился на границе сегодняшних Мядельского и Вилейского районов — его биография объединяет нас.

Благодаря еженедельнику познакомились краеведы Сморгонщины, Вилейщины, Мядельщины. Например, Анатолий Рогач из Вилейки делал открытия в биографиях, и его статьи читали в соседних районах. Учителя использовали публикации на уроках.

Необычным образом сближали даже частные объявления «куплю-продам», они фактически устанавливали экономические отношения между людьми.

Мне и в голову не приходило издавать что-то по-русски. Это же естественно: я в Беларуси, нам нужна газета на своем языке.

— Вы четверть века пристально наблюдали за дюжиной районов. Действительно ли западнобелорусский человек отличался от восточного отношением к собственности, языку, труду? Или это просто миф?

— Это и миф, и правда одновременно. Жители разных деревень и разных регионов отличаются. У «западников» и «восточников» разный исторический опыт.

Например, Вторая мировая война пришла в наш регион в сентябре 1939 года. Мои земляки уже тогда приняли бой под Пётркувом-Трыбунальским в Польше и погибли. Мы печатали статьи об этом, открывали людям места упокоения их родных. В Восточной Беларуси такой истории нет, зато там помнят тридцать седьмой, которого Гродненщина с Брестчиной и Западным Полесьем не знали в такой степени.

Исторический опыт разный, но тех, кто считает себя белорусами, объединяет принадлежность к одному народу, общий язык и глубокие исторические корни.

Павялічыць

— У «западников» оставалась живая память о том, что до советов жили иначе. Сработало ли это чувство хозяина в девяностые годы?

— Сказать, что один регион хуже или лучше, — недопустимо. Моя жена из Восточной Беларуси, с Гомельщины, я — из Западной. Она знает историю через своих родителей, я — через своих. А наши дети уже наследники истории общей.

Что касается предпринимательского чувства, то действительно — видимо, здесь оно сохранилось сильнее. Помню, как бабушка в Иже завела в колхозную конюшню и с гордостью, лаской показала на коня:

— Вот этот — наш.

Тот ржет, тянет морду к ладони с хлебом… Сюда колхозы пришли в 1950‑е, там у людей долго жила память о том, кому принадлежали земли, сенокосы и животные. Не покидало и ощущение работы в индивидуальном хозяйстве.

Коллега из Восточной Беларуси женился на местной девушке из Сморгонского района и хвастался: его теща продавала в Сморгони лучшее молоко! А почему? Потому что при поляках были молочные школы, где учили санитарным стандартам — например, сразу охлаждать сырое молоко в колодце, и оно от этого сразу выигрывало в качестве. Такие мелочи не забывали, при стечении обстоятельств они иногда сильно помогали.

Другой пример: ездили с сотрудницей Вилейского музея к женщине, чей отец был репрессирован после 1939 года. Я спросил, как они жили и на какой базар возили продавать свиней? Удивлённо посмотрела и с улыбкой недоумения ответила:

— Как куда? В Вильню! На какой еще базар?

Вот оно: ощущение истории края, гордость за нее.

Мне кажется, в нашей части Беларуси дольше держались и такие практические навыки, и само ощущение: хозяйство можно вести самому. На востоке ранняя коллективизация выбила эту память намного сильнее.

— Даже в журналистике коласовское метафорическое «прыдбаць зямлі, набыць свой кут» отзывалась сильнее: негосударственная региональная пресса на западе страны развивалась более динамично. Да на востоке ее и ликвидировали гораздо раньше…

— В начале и середине 1990‑х, когда прессу можно было свободно зарегистрировать, мы действительно опередили коллег, которые ближе к российской границе. Если провести условную линию по плотности изданий, тиражей и читателей, она, видимо, как раз и разделит Беларусь на восточную и западную.

— Вы сказали о миссии «Рэгіянальнай газеты» — помочь читателю почувствовать себя частью сообщества. А что должно произойти в голове человека, чтобы он перестал быть просто жителем Вилейки или Молодечно и начал чувствовать ответственность за место, где живет?

— Ответственность состоит из элементарных, основополагающих вещей. Например, как ты выехал на природу — оставил после себя мусор или убрал?

Все такое рождается из понимания, кем отзовешься после себя в детях, внуках. Точно так же и мы, издатели, — в читателях. Станут нас помнить или не станут? Мы производим сумму знаний. Пусть человек не всегда осознает, откуда то знание пришло, но часть его дала именно газета.

Вот откуда ощущение единства, одного целого — долгий путь пройден вместе. Отсюда появилось чувство местного, регионального сообщества. Значит, не напрасно жили, если после себя оставляем такое важное.

— Вы основали белорусскоязычную газету, но не только для уже убежденных белорусов. Сложно разговаривать с читателем так, чтобы не требовать от него стать «правильным», а включать в белорусское сообщество без давления, через интерес?

— Мы не должны кого-то к чему-то принуждать. Человек делает свой выбор. Может, сначала не очень осознанный: пусть просто понравилась легкая, но интересно написанная публикация криминального или спортивного характера. Потом он ближе познакомится с газетой, вникнет во что-то другое, более глубокое полюбит и потихоньку, незаметно превратится в нашего болельщика, а потом поймет: «А я и не заметил, как ту газету на белорусском читаю!»

Мне и в голову не приходило издавать что-то по-русски. Это же естественно: я в Беларуси, а для белорусов нужна газета на своем языке. Практически никогда не замечал негативного отношения к нашей «Рэгіянальнай» за такую редакционную политику. Недоброе слышал изредка, но это очень маргинальные высказывания.

Важно, чтобы помимо языка было еще качественное содержание. Но, повторю, для белоруса язык — ценность.

И наш читатель был, скажем так, более «качественный», чем читатель русскоязычных изданий — пусть они на меня не обижаются. Его держит чувство родства, одной семьи.

В 2004 году во время электоральной кампании Министерство информации на три месяца приостановило издание нескольких газет, в том числе нашей. И сразу же — это прецедент! — полетели жалобы в Министерство информации, в Администрацию президента, по разным инстанциям. Кандидаты в депутаты в своих публичных выступлениях по телевидению и радио рассказывали об этом случае с акцентом именно на «Рэгіянальную».

Невероятно: через полмесяца министр информации отменил свой приказ для «Рэгіяналкі».

Сверху мне тихонько шепнули:

— У нас тут мешки писем в вашу поддержку стоят.

А потом люди приходили в редакцию и признавались:

— Если бы газета не была на белорусском языке, мы бы ничего не делали.

Вот в чем та самая «качественность» читателя.

— Он менялся на ваших глазах: от тихого роптания на кухне до звонков в редакцию с требованиями к конкретным чиновникам, далее — до пикета в защиту улицы. И в конце концов — заступничество за свою газету…

— Да, это были проявления сообщества, чего-то нового.

Конечно, газета создавала доверие. В нашем государстве нет самоуправления, как в других странах, когда местные решают: вот тут скамейку стоит поставить, а там остановку сделать. У нас это подменено решениями назначенной вертикали.

И часть той функции, которую в нормальной системе выполняет местное самоуправление, видимо, брала на себя газета.

Если бы имели статус районной или городской, то стояли бы ближе к бытовым проблемам людей — тыкали власть в каждую дырку асфальта или поломанное деревце. Но выбрали себе территорию куда большую. Поэтому чаще эту функцию выполняли, реагируя на жалобы и обращения в редакцию, а также учитывая стремление читателей на что-то повлиять. К нам ежедневно приходили люди как на исповедь к священнику.

Редакция росла вместе со своей аудиторией.

— 2020 год — апогей народной вольницы. Ловили ли ощущение, что видите наконец то общество, которое столько лет помогали воспитывать?

— Видимо, так. Просто я не видел: а что дальше?

В разгар событий давал интервью и сказал:

— Мы перестали бояться.

Выяснилось: вещь важная, но одной ее мало.

Видимо, и наша доля в этом есть: люди стали смотреть на мир более открыто, росли в своей гражданской активности и пришли к осознанию, что человек рождается свободным.

Павялічыць

— «Рэгіянальная» воспитала целую плеяду выдающихся журналистов, организаторов новых СМИ, которые буквально выплеснулись из редакции в Минск, где заняли топовые позиции. Расскажите о своих кадрах.

— Есть примеры, которыми хочется похвастаться, и есть другого порядка — когда люди пошли не в журналистику, а в пропаганду. Хотя первых несравненно больше. Но не хочу персонализировать, чтобы кого не обидеть из своих достойных воспитанников — профессионалов высокого полета…

Скажу странное, не всем понятное: мне порой хочется оказаться за решеткой… На день, ну, часок! Ради друзей…

— Двадцать пять лет газетной оптики, а потом — камера, колония… Перед вами уже совсем иной срез страны. Что узнали там о белорусах такого, чего не усмотрели как журналист?

— Я не думал, что существуют такие условия. И что в них так страдают тысячи людей. Впервые по-настоящему ощутил жестокость несвободы: встаешь утром и не можешь планировать свой день, потому что весь в распоряжении правил внутреннего распорядка. Под пристальным контролем каждый шаг и движение. И тело, и душа.

Хотя мне было легче, чем многим другим политзаключенным и просто зэкам: я пенсионер, не таскали на промку.

А про людей узнал много чего разного… Там они чаще всего раскрываются такими, какими и есть, фальшь нутра почти никому не скрыть. Очень быстро понимаешь, стоит ли поддерживать с человеком контакт, приятно тебе с ним или дискомфортно.

Скажу крамольную, странную, не всем понятную вещь: мне порой хочется взглянуть на своих знакомых, которые остались за решеткой… Ну хоть на денек оказаться там! Это не мазохизм, а просто память, долг перед хорошими друзьями — непрестанно тянет узнать, что с ними произошло за год…

— Но не со всеми?

— В колонии в секции стояло тринадцать двухъярусных кроватей — на двадцать шесть человек. Я как-то посчитал: семеро из них сидели за убийство.

Преступники? Разминуться с ними? Как?

Вообще важно понимать: пенитенциарная система — это ужасное государство в государстве. Там люди и умирают, при мне пять человек отошли… Ты не можешь влиять даже на свое здоровье.

Врач при первом осмотре на мои жалобы сказал: «Сколько тебе сидеть? Четыре года? Ну, выйдешь на волю и вылечишься».

Но даже в этой системе работают разные люди. Есть те, кто сознательно пошел издеваться, а есть такие, которые все понимают и даже с уважением к тебе относятся. Их меньшинство, но они есть.

— Какими были отношения между политическими и сидевшими по уголовным статьям?

— Запрета на общение не встретил. Слышал о таком, но не в нашей колонии в ивацевичских болотах. Между нормальными людьми — нормальные отношения. По разным причинам люди могли сесть. Понятие «мы» там существует.

Среди политических, конечно, большее единство, солидарность и эмпатия.

Когда меня после карантина забросили в отряд, первым подошел Дмитрий Семченко, которого люди знают с экранов телевизоров. Хотя мы и не были знакомы. Расспросил о моем деле, потребностях, предложил поддержку в любой ситуации.

Политические стараются помогать друг другу: кружку, кипятильник отдать. Но и настоящие уголовники не раз искренне помогали и подсказывали.

— Случалось ли в колонии говорить о Беларуси, истории, языке? Родным словом или русским?

— В основном по-белорусски: и заявления писал, и доклад дежурного по камере делал… Никогда репрессивных последствий не было, кроме одного случая.

Зашел заместитель начальника тюрьмы в Жодино, Алешкевич. По привычке докладываю на своем, а он требует говорить «на русском».

Спрашиваю:

— Это ваша просьба — или приказ?

— Приказ.

Если первое — то одно, а если второе, то:

— Ваш приказ неправомочен.

Посмотрел на меня, на одиннадцать человек, которые напряженно слушают, и с угрозой:

— Сейчас за это ответит вся камера.

Что делать в таком случае? Пришлось ради ребят в тот момент перейти на русский.

Единственный эксцесс за три года.

Павялічыць

А когда в колонию пришли заказные письма, по ним пришлось идти к цензору. Он посмотрел на белорусский текст:

— Гм… Но ничего-ничего, сейчас переключимся.

Я ему:

— Вам же только тумблером щелкнуть.

Дальше здоровались с улыбкой — так код белорускости поспособствовал хорошим отношениям.

— После освобождения вы упоминали о рома в колонии. Что привлекло внимание к ним?

— Они себя сами цыганами называют и не обижаются на это. Поднял тему, потому что их там много. Мне показалось, одна из больших проблем — образование.

Многие из тех, кого встретил, очень плохо читали и писали или не умели совсем. И это переходит из поколения в поколение: «Мой отец не учился, и я не буду».

Хотя подружился с одним — он даже стихи писал по-русски и по-белорусски своей девушке. Давал почитать.

Они чувствуют принадлежность и к Беларуси, и к своему народу. Фамилии у них белорусские, а вера часто соответствует среде, где живут: среди православных — православные, среди католиков — католики.

— Что тюрьма напомнила о советском типе человека: послушание, иерархию, страх перед начальством?

— Были заключенные, которые сознательно шли на сотрудничество с администрацией, занимались доносами, чтобы получить УДО или попасть под амнистию, принимали понятия зэков…

Но больше всего я не понимаю, когда люди не считают себя свободными внутри. Сержант или полковник сказал — и человек делает, не слушая своего внутреннего «я».

Павялічыць

В колонии на слова «я думаю» гражданин начальник отвечает: «Ты не думай, за тебя уже подумали».

Так проще жить, потому что не нужно отвечать за решения. Но по-человечески достойно — думать самому и видеть свое будущее.

— Как говорится, легко судить других… А что из советского осталось лично в вас? Чем гордитесь? Что, наоборот, вытравливаете?

— С советских времен у меня живет и крепнет вера в себя, а не в бога. Извините, мои друзья, уважаю ваши чувства, но: я верю в себя.

А вытравливаю… То же чувство коллективизма: порой хочется стать сереньким винтиком, спрятаться за коллектив. Но понимаешь, что так долго не получится — ты должен принимать решения сам и отвечать перед собой.

— На чем должно держаться новое белорусское «мы»?

— На первое место я бы поставил солидарность. 2020 год — это наша совместно пережитая история, которая объединяет.

И, конечно, свой язык. Многие белорусы к нему глухи, но мы должны способствовать тому, чтобы он занял почетное место — через школу, образование, книги, новые СМИ.

А к белорусской элите у меня однозначное требование: не пренебрегать родным словом, пользоваться им везде, где можно.

— Если сравнить белоруса вашей молодости и белоруса 2020 года, что изменилось сильнее всего?

— В студенчестве мы не отделяли себя от советского. Не думали, что доживем до суверенной Беларуси, но ведь случилось!

Сегодняшний белорус осознает себя гражданином Беларуси и принадлежащим к белорусскому народу человеком, где бы он ни жил. В наши времена такого не было.

— Вы сказали на суде, что когда-нибудь появится улица «Рэгіянальнай газеты». Что должно произойти, чтобы это стало реальностью?

— Я верю, что такая улица появится, например, в маленькой деревушке Верхние Талуи на Молодечненщине.

Мы вписали строку в историю Беларуси. Вместе с читателями и авторами открыли там самый старый вяз в Беларуси — и это тоже строка в многовековую историю страны.

Пусть в старом поселении всего пять домов, но улица «Рэгіянальнай газеты» должна быть! Это начнет означать, что побеждает Беларусь и что это — одна земля.

• 1
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 0
• 1