«Такого скотского отношения, как в барановичском СИЗО, я нигде не встречала». Пенсионерка Елена Гнаук рассказала, как над ней издевались за решеткой
Из почти четырех лет за решеткой половину срока пенсионерка Елена Гнаук провела в ШИЗО и ПКТ. Условия в Барановичском СИЗО №6, где людей держат до суда, значительно хуже, чем в заречской колонии для женщин-рецидивисток. «Радыё Свабода» рассказало историю 68‑летней активистки из Пружан.
Пружанская активистка Елена Гнаук, которой сейчас 68 лет, провела за решеткой 3 года и 11 месяцев — с 11 января 2022 по 13 декабря 2025 года. В мае 2021 года пенсионерку осудили на 2 года «домашней химии» — по «народной» 342‑й статье в так называемом хороводном деле (каждые выходные после президентских выборов 2020 года в Бресте устраивали «хоровод», за который были осуждены более 130 человек). После женщину судили еще за «клевету на президента» — в сумме получилось 3 года ограничения свободы.
11 января 2022 года Елену задержали и дали 15 суток за нарушение режима «домашней химии». Но на свободу она больше не вышла — завели очередное уголовное дело по двум статьям: 367 («клевета на президента») и 369‑1 («дискредитация Республики Беларусь») — за ролики, размещенные в социальных сетях.
17 июня 2022 года 65‑летнюю пенсионерку осудили на 3 года и 6 месяцев колонии и штраф 3200 рублей. Она попала в Гомельскую исправительную колонию № 4. Однако весной 2023 года по инициативе администрации на Гнаук завели третье уголовное дело — за «злостное неповиновение» администрации по статье 411. И добавили еще год лишения свободы. Таким образом, общий срок, на который осудили Елену Гнаук, — 4,5 года.
Помилование за 2 месяца до окончания срока
Последние два с половиной года Елена Гнаук провела в колонии № 24 для женщин-рецидивисток в поселке Заречье Речицкого района. Только в этом учреждении она 180 дней отсидела в ШИЗО (штрафном изоляторе) и 6 месяцев в ПКТ (помещении камерного типа). Больше года Елену держали в режиме инкоммуникадо, без связи с внешним миром.
На свободу Елена Гнаук должна была выйти 21 февраля 2026 года, однако ее помиловали за два месяца до полного отбытия срока и выдворили в Украину. Оттуда она выехала в Польшу, оказалась во Вроцлаве и пытается наладить там новую жизнь.
Когда осенью 2025 года с помощью американских дипломатов освободили большую группу политзаключенных, остальные также надеялись на «большую сделку». Елена Гнаук вспоминает, как ее пригласили в оперативный отдел заречской колонии № 24 и задали вопрос, готова ли она в случае освобождения выехать за границу.
«Я удивилась и переспросила: если отвечу «нет», будет ли этот ответ влиять, освободят меня или нет? Получила ответ, что, мол, не повлияет. Естественно, поинтересовалась, сколько человек освободят и как долго ждать. Мне начальник оперативного отдела ответил, что наше освобождение будет в дни приезда Трампа в Европу для встречи с Путиным. И что планируется отпустить на волю около 50 человек. Но что-то пошло не так, и мое освобождение затянулось.
В конце ноября меня очередной раз посадили в ШИЗО на 15 дней. Подумала, что, возможно, не досижу: освобожусь раньше — из штрафного изолятора сразу на волю. Но отсидела до конца и пробыла еще 3 дня в отряде. У нас был старый музыкальный центр, в котором работало только радио. Весь отряд был на работе, оставались только так называемые «домашние», что не ходят на фабрику — несколько пенсионеров, завхоз.
Слышу я по радио новость, что Лукашенко встретился со специальным посланником Трампа Коулом, и думаю: «Мое время пришло». Сразу некоторые свои вещи оставила другим осужденным. А в 22 часа отбой, легла спать. Подходит дежурный, говорит: «Тихо встаем, собираемся и на выход», — вспоминает Елена.
«Забрали все бумаги, письма, копии приговоров»
Из 24‑й колонии помиловали двух человек — Елену Гнаук и Викторию Кульшу, которой к основному двухлетнему сроку 4 раза добавляли по одному году по 411‑й статье — за «злостное неповиновение». Но на тот момент Викторию вывезли в СИЗО в Гомеле для дачи каких-то показаний. Так что собственно из Заречья Гнаук вывозили одну.
«Меня вывели из камеры, обыскали, сделали обыск вещей. Я надела тюремное розовое платье — хотела вынести его для музея. Но мне приказали переодеться в свою одежду. Так что платье мне не отдали. И другие тюремные платья, наряды, тюремную обувь, за которую я заплатила из собственной пенсии, тоже не дали забрать. Я немного поспорила: мол, напишу жалобу. Думала, меня ночью и выпустят», — вспоминает события месячной давности госпожа Елена.
Ей выдали постель, но было не до сна, признается собеседница. А в 7 утра принесли завтрак, настроение было приподнятое, однако и напоследок пытались его испортить.
«Я вежливо попросила вывести меня в туалет. А мне молодая контролерша говорит: просите «по докладу, с полным перечнем статей, экстремистского статуса». Я отказалась: мол, я уже свободный человек! Сотрудница колонии обомлела, начала требовать, чтобы я докладывала «по форме», кому-то звонила — наконец все же вывела.
А в половине 11‑го за мной пришли, отдали вещи. Я спрашиваю: «А где мои письма, архивы, записи, копии приговоров?» — «Бумаги выносить нельзя!» Я начала объяснять, что это нарушение закона. Но было понятно, что они выполняют приказ. Так что бумаг мне вообще не отдали. Из колонии я вынесла только маленькую книжечку Нового Завета, которую мне подарила одна из осужденных, и я ее тоже сохранила», — говорит собеседница.
Три человека с закрытыми лицами посадили женщину в легковушку, надев наручники на руки и закрыв глаза каким-то пакетом. Краем глаза она видела многоэтажные дома, поняла, что это Гомель.
«Я начала этих охранников пристыжать: мол, «я пенсионерка, а вы закрываете мне лицо — чего боитесь?» Привезли в какое-то поле, рядом опушка леса. На поляне два больших автобуса, меня посадили первой, наручники сняли только в автобусе. Позже привезли других девушек из гомельской колонии. Подвезли мужчин с закрытыми лицами (у кого шапка на глаза надвинута, у кого балаклава — все были со связанными руками). Мне тоже надели какие-то пластиковые наручники. Но маску я с лица сорвала. Куда нас везут, мы не имели понятия. Думали сначала, что в Вильнюс. Когда увидели, что в Украину, очень удивились. Уже на границе встретилась с Машей Колесниковой, с которой мы весной 2023 года сидели в гомельском ШИЗО и на прогулке могли перекинуться словами», — вспоминает госпожа Елена.
Теплое отношение украинцев
Освобожденных белорусов в Украине очень впечатлили разбитые дороги, баррикады, поваленный лес — ровненько лежали поваленные в одну сторону деревья. Елена Гнаук рассказывает, что, когда уже ехали в Польшу, женщина спросила у сотрудника СБУ, который сопровождал белорусов, почему деревья так ровно лежат. Тот ответил, что это после ракетных ударов.
«В Украине к белорусам отнеслись очень тепло, дружелюбно, многих приняли вообще без паспортов. Сразу пришли врачи, спросили, кто на что жалуется. Сотрудники СБУ тоже спросили, что в первую очередь нужно. Мы сказали, что связь — телефоны, чтобы набрать родных. Пришли волонтеры «Вясны», помогли найти контакты моих детей. Потому что год я провела в режиме инкоммуникадо, у меня не было контактов. Нам привезли телефоны, одежду — большое им спасибо! Я очень тронута таким теплым отношением украинцев, просто до слез!» — признается Елена.
С белорусами работали волонтеры, спрашивали, куда они дальше хотят ехать. Люди не могли определиться, сначала речь шла о Вильнюсе.
«Представитель СБУ агитировал за Литву, говорил, что Трамп нам оплатил пребывание в Вильнюсе, нас там ждут. Волонтерка Елена советовала ехать в Польшу — мол, там лучше относятся к эмигрантам. Я не знаю, как проходили переговоры. Но большинство — около 90 человек — наконец поехали в Польшу, в Литву меньше 20 человек. Нас тепло встретили в Варшаве, разместили в отеле. И через дня четыре многих развезли по городам. Я поехала во Вроцлав, где живет моя младшая дочь Александра. И теперь за каждым человеком закреплен волонтер, который помогает во всем. Документы на международную защиту мы уже подали.
Почти четыре года в колонии у меня не болели зубы — я приказала своему организму не болеть. А в первый день на воле заболел зуб. Со мной уже связались стоматологи…» — говорит Елена.
Барановичский СИЗО
Пройдя несколько изоляторов временного содержания и СИЗО (в том числе барановичский, гомельский, минскую Володарку), экспертизу в РНПЦ психического здоровья в Новинках, две женские колонии, Елена как самый страшный сон вспоминает пребывание в барановичском СИЗО № 6.
«Такого скотского отношения, как в Барановичах, я нигде не встречала. Там было именно психологическое издевательство. Мы находимся в СИЗО еще в статусе подозреваемых, а нас уже считают экстремистами! Желтых бирок на груди нет, но на нарах такие бирки уже повесили. Каждый день обход: «желтобирочники» должны стоять лицом к контролерам. Доклад: «я такая и такая, являюсь подозреваемой по делу, статья такая, на профилактическом учете не состою».
Но, например, была у нас молодая женщина Марина, ей около тридцати. Она лет в 15 резала себе вены, в колонии увидели шрамы на руках и приказали ей говорить, что она склонна к суициду. А когда к «кормушке» подходит, простите, «сопливая» контролерша и по 10 раз в день требует от Марины повторять, что она «склонна к суициду и умышленному членовредительству», та начинает сходить с ума», — говорит госпожа Елена.
Гнаук рассказывает, что свой первый карцер она получила на третий день. «Политических» всегда «селили» на второй этаж нар, несмотря на возраст. Оттуда 64‑летняя женщина спустилась не мгновенно, а на пару минут позже — подождала, пока девушка с первого этажа застелет кровать. Говорит, что никогда не забудет этот карцер.
«До карцера из камеры 20 секунд ходьбы, но тебя ведут по лабиринту под землей с вещами, в тапках по косточку в воде. Я «отмеряла» время молитвой — молитва моя длится примерно 1 минуту, успев 6—7 раз ее прочитать по дороге.
Карцер — «стакан», нары прикручены к стене, а туалет — на постаменте на метровой высоте, узкий, как тумбочка, туда залезть почти невозможно. Я понимаю, что не смогу. Выход один — не ходить в туалет, то есть не есть. И я отказалась от еды. За это на меня составляют рапорт, добавляют к «экстремистской» еще одну категорию: «склонна к суициду и умышленному членовредительству». Ни одно нахождение в ШИЗО или ПКТ так долго не тянулось, как карцер в Барановичах», — рассказывает Гнаук.
Как убежденная верующая, Елена отказалась произносить фразу «склонна к суициду» и получила снова карцер. Сам СИЗО находится в очень старом здании, говорят, когда-то там была конюшня. Убирать в маленьком карцере нужно было ровно 1 час и ни минутой меньше.
«Ни тряпки, ни щетки «не положено», была только туалетная бумага. Прошу выдать ершик, чтобы страшный унитаз помыть. Сотрудники хохочут: «Ага, сейчас принесем ершик». Потом все же дали щетку без ручки. Подмела мусор, а его некуда деть, говорят бросать в унитаз и предлагают унитаз мыть этой же щеткой. «Почему стены не помыли?» — «А чем их мыть?» Медленно мусолю пол, стены… Снова получаю карцер — за то, что не убирала его как следует, и так бесконечно.
А позже меня поместили в другой карцер — с «евроремонтом»: выложен плиткой, с окошком, с красивым унитазом. Давали на ночь постельное белье. Днем я сидела на унитазе и могла даже в течение одного часа книжку почитать», — вспоминает женщина.
100 дней в ШИЗО, 3 месяца в ПКТ
Всего Елена Гнаук провела в карцере Барановичского СИЗО 80 дней. Потом был суд в Пружанах по двум статьям: «клевета на президента» и «дискредитация власти». Она получила 3,5 года заключения и оказалась в женской колонии № 4 в Гомеле. Там провела всего 8 месяцев, а из них 3 месяца в ПКТ и 100 дней в ШИЗО. Потом — новое уголовное дело за «злостное неповиновение», еще один суд, где пенсионерке добавили год заключения. И перевод в колонию для рецидивистов в Заречье.
Госпожа Елена говорит, что разные люди работают в колониях. Есть более-менее нормальные, есть такие, которые хотят выслужиться перед властью и издеваются над осужденными.
«Выживали мы благодаря тем людям, у которых все же есть человеческие качества, достоинство, которые могут иногда закрыть глаза на определенные моменты, чтобы не причинить людям лишнюю боль. Так вот, когда меня проводили из ИК-4 в ИК-24, говорили, что там режим легче. Хотя гомельская колония для «первоходов», а заречская — для «рецидивистов», куда некоторые по восьмому разу попадали, по 30 лет тюремного стажа имели. Кстати, в ИК-24 я всегда спала на нижних нарах», — говорит пенсионерка.
Она добавляет, что в гомельской колонии № 4 были не две проверки в день, а четыре. «Желтобирочники» должны были выходить на улицу и докладывать по полной программе.
«Мы ждали на холоде до получаса, пока начальство придет и заслушает наши длинные доклады. А в 24‑й колонии были только две проверки в день. Мы не выходили на улицу, а собирались возле «тумбочки» дежурного», — называет преимущества более жесткой колонии политзаключенная.
И заключает: начальник ИК-24 Дмитрий Николаевич Курлович — более адекватный человек.
«Таких издевательств, как в Гомеле, в Заречье не было. Даже если к нам приезжало начальство, а я сидела в ШИЗО или ПКТ и у меня спрашивали о жалобах, я говорила: «Хочу выразить благодарность начальнику ИК-24 Курловичу, потому что была и в «четверке», и здесь. И если мы придем к власти, начальство из 4‑й колонии будем судить. Что касается 24-й, возможно, кого-то снимем с работы, но к уголовной ответственности начальство привлекать не будем». Спрашивают: «А почему?» Отвечаю: «В первую очередь за их отношение к хлебу. Из столовой гомельской колонии ни крошечки хлеба нельзя вынести. А наш белорусский народ к хлебу относится как к святыне.
Когда я только попала в карантин в 4‑ю колонию, была удивлена, что недоеденный хлеб нужно было выбрасывать в мусорку. Нельзя было взять ни кусочка (себе на бутерброд или котикам, которых много на территории). А с разрешения начальника 24‑й колонии хлеб можно было брать с собой — и это большая облегчение для тех, кто не получает передачи», — говорит Елена Гнаук.
Тем не менее за два с половиной года, проведенные в колонии № 24 (с июля 2023 по 13 декабря 2025 года), 180 дней пенсионерка провела в ШИЗО и 6 месяцев (даже немного больше, чем в ШИЗО) — в ПКТ. К тому же целый год она находилась в режиме инкоммуникадо и даже не знала, что ее младшей дочери Александре в 2024 году пришлось из-за преследований с тремя детьми уехать из Беларуси в Польшу.
Если подытожить все наказания, получается, что из 3 лет и 11 месяцев «отсидки» почти половину срока Елена Гнаук провела в ШИЗО и ПКТ.
Помощь для белорусов
По образованию Елена Гнаук — юрист, окончила Всесоюзный юридический заочный институт (ныне Московский юридический университет имени Кутафина), позже получила второе высшее образование — училась на факультете международной экономики Московского государственного института международных отношений. Со времен перестройки занималась правозащитной деятельностью. Вместе с основателем правозащитного центра «Вясна» Алесем Беляцким участвовала в конференции российского «Мемориала», была знакома с академиком Андреем Сахаровым.
Перед задержанием Елена Гнаук жила в Пружанском районе. В 2020‑м ездила на все акции протеста в Бресте и Минске. В колониях писала многочисленные жалобы на условия содержания на имя генерального прокурора и в другие инстанции.
Оказавшись на свободе, Елена собирается бороться за освобождение остальных политзаключенных, готовить документы в международные структуры. Она также призывает всех желающих помогать освобожденным, жертвуя на их жизнь после выхода из Беларуси.
«Все мы ждем освобождения всех остальных политзаключенных — а их в колониях остается еще больше тысячи. Людей, скорее всего, снова будут депортировать. Их необходимо будет размещать, помогать материально. Я очень благодарна всем волонтерам, добрым людям за помощь. Особенно белорусской общине Вроцлава, а также хозяевам шелтера, где приютили бывших заключенных. Но понадобятся новые приюты, когда выйдет новая группа освобожденных, необходимо финансирование», — убеждена Елена Гнаук.
Сейчас читают
Сельчане поймали чудо-зверя, но он исчез при странных обстоятельствах8
Комментарии
Здоровья и сил желаю, чтобы дожить до суда над всеми псами системы, как ик-4, так и ик-24, которые выполняли противоправные приказы.