Послушать талантливого юриста и бывшего политзаключенного пришел и поэт Владимир Некляев.
Ближе к началу сегодняшней встречи с Максимом Знаком в небольшом зале варшавского Музея Вольной Беларуси становится тесновато. Еще за полчаса до выступления люди начинают медленно подтягиваться. Среди гостей можно заметить поэта Владимира Некляева и бывшую политзаключенную, прежнего главного редактора Tut.by Марину Золотову.
В рамках Международного поэтического фестиваля «Вершы на асфальце» памяти Михася Стрельцова (13‑15 февраля) в польскую столицу съехались издатели, книгораспространители, музыканты, но прежде всего — поэты и переводчики, которые представляют плоды своей работы за прошедший год.
При входе — стол с книгами и портрет издателя Романа Цимберова, который умер 10 февраля в Минске от последствий инсульта. Рядом — цветы. В этой детали — нечто очень неслучайное: литература здесь не только про большие смыслы, но и про сообщество.
Когда Максим Знак выходит к микрофону, он, после многих дней в камере, шутливо признается:
«Я люблю камерную атмосферу. Не рассчитывал, что здесь будет так много людей».
Это первая творческая встреча с ним после освобождения.
В зале вспоминают традицию пустых кресел. Пустое место в первом ряду и кресла с фотографиями политзаключенных журналистов, писателей, которые стоят рядом с выступающими — как знак тех, кто не может быть здесь. «Отдельное пустое место — это не человек, это изъятые рукописи», — говорит Татьяна Нядбай, председатель Белорусского ПЕНа.
Максим Знак говорит спокойно, с легкой иронией. Шутит, что единственный текст, который смог вынести — тюбик зубной пасты. Другие рукописи отобрали. За время заключения он подготовил 22 книжных проекта, 18 завершенных.
«Просто представьте: есть три года — и три года нечего делать. Пять тысяч страниц. И в каждую клеточку каждого листа что-то написано».
Тексты появлялись в голове — и сразу ложились на бумагу. Был даже мюзикл, рукопись которого он отправил, не будучи уверенным, что тот когда-нибудь дойдет, но он дошел.
Перед тем как начать книгу, Знак рисовал графики, таймлайны, составлял пазлы из кусков текста. Но есть и другой литературный принцип, которым пытался пользоваться Максим:
«Можешь не писать — не пиши. Мне кажется, что я все-таки не могу».
Стихотворения из таких мест — это сублимация. Они редко бывают светлыми, объясняет Знак.
«Чем сложнее ситуация, тем больше получаются стихи. Когда понимаешь, что все, что у тебя было в жизни, до сих пор с тобой и никто этого не заберет, — это очень радует».
За время в заключении юрист успел прочитать 1596 книг.
Он вспоминал и другие истории. О заключенном лет пятидесяти, который плакал и кричал «Мама, забери меня», о музыке, которую включали на невыносимо большой громкости.
В ответ на вопрос Нядбай о своем освобождении иронизирует:
«Откуда я знаю, с каким статусом меня освободили? Может, я сбежал? Я прочитал в интернете, что это помилование. Но даже справку о том, что меня освободили, не дали, как и паспорт».
На свободе, говорит Знак, время ускорилось. Думал, будет сразу восстанавливать по памяти рукописи, но пока занят приятными встречами с людьми. Из рукописей за два месяца он успел восстановить только одну.
До 2020‑го Максим пел и писал песни для души. Впервые же без гитары начал писать песни в ШИЗО. Под завершение выступления он исполняет слушателям авторскую, написанную в тюрьме песню «Андалузка», а потом — «Yesterday» The Beatles в собственном белорусском переводе.
Его освободили и депортировали около двух месяцев назад. И вот теперь он сидит посреди зала в Варшаве — перед людьми, которые, как и он, были вынуждены покинуть свою страну. В этом пространстве — без тюремных камер, без надзора — он снова читает стихи и поет песни. И зал слушает так, будто каждое слово — доказательство того, что главное у человека забрать все же невозможно.
Комментарии