Существуют ли общие законы, объясняющие революции? Можно ли описать взрывы массового недовольства с помощью математических моделей? Многие ученые утверждают, что да. С подробностями знакомит польское издание Polityka.
Революции и восстания всегда воспринимались как территория, где царит хаос, где все зависит от факторов, которые трудно измерить — харизмы лидеров, легитимности власти или общественных настроений. Эти элементы могут объяснять, почему люди выходят на улицы, но они почти не помогают предсказать, когда и при каких условиях протест может перерасти в настоящую революцию.
Однако в последние годы ряд исследователей пытается подойти к этой проблеме с другой стороны — с помощью больших массивов данных, математических моделей и сравнительного анализа истории. И хотя универсальной формулы пока не существует, некоторые закономерности все же удается выявить.
Город как главная арена
Политолог Марк Бейсингер из Принстонского университета, проанализировав 343 «революционных эпизода» в разных странах мира в 1900—2014 годах, пришел к выводу: в современном урбанизированном обществе революции почти всегда происходят в городах.
Это связано с глобальными демографическими изменениями. В начале XX века в городах жило всего около 13% населения планеты. Сегодня — больше половины. Вместе с этим изменился и характер протестов.
Еще сто лет назад большинство восстаний начиналось в сельской местности. Они имели характер полупартизанской борьбы: повстанцы постепенно захватывали провинции, а нападение на столицу было уже последним ударом. Но с ростом городов восстания постепенно трансформировались в массовые гражданские движения, возникающие именно в мегаполисах.
При этом основными участниками современных антиправительственных выступлений часто становятся люди со средним или чуть ниже среднего доходом. Ими движет не крайняя бедность, а ощущение отсутствия перспектив.
Из подсчетов Бейсингера также следует, что городские восстания чаще заканчиваются успехом. В начале XX века лишь около четверти массовых выступлений приводили к падению правительства. К 2014 году этот показатель вырос примерно до 48%.
Причина — в самой структуре города. Высокая плотность населения, множество социальных сетей и институтов, близость людей друг к другу делают распространение протестов значительно более быстрым.
Кроме того, в городах, особенно в столицах, сконцентрированы центры государственной власти: органы управления, медиа, транспортные узлы и силовые структуры. Это создает своеобразный парадокс. С одной стороны, протестующие находятся под постоянной угрозой быстрых репрессий. С другой — любые жесткие действия властей тут же становятся публичными и могут вызвать еще большую волну недовольства.
Современные цифровые технологии только усиливают этот эффект: люди могут координировать действия в режиме реального времени, а информация о насилии или злоупотреблениях властей мгновенно распространяется через интернет.
В 2018 году группа ученых под руководством Лорана Банас-Гао провела исследование, опубликованное в журнале Scientific Reports. В качестве примера они взяли городские беспорядки во Франции в 2005 году и попытались смоделировать механизм распространения бунта.
Оказалось, что важную роль играет городская инфраструктура — особенно станции метро и крупные транспортные узлы. Именно вокруг них протесты распространяются быстрее всего.
«Правило 3,5 процента»
Одна из самых известных гипотез о «точке кипения» революции появилась в 2011 году. Исследовательницы Эрика Ченовет и Мария Стефан проанализировали больше 300 внутренних конфликтов и массовых движений в 1900—2006 годах. Они пришли к выводу, что решающим фактором является не уровень бедности, не жесткость репрессий и даже не политический режим. Важнее всего — это стратегия протеста.
Мирные движения оказались вдвое более успешными, чем вооруженные восстания. Главная причина — низкий «порог входа»: если участие в протесте не связано с высокой риском гибели, к нему присоединяется значительно больше людей.
На основании своих данных исследовательницы предложили так называемое «правило 3,5 процента». Если в протестном движении постоянно участвует около 3,5% населения страны, власти становятся неспособными эффективно его подавить.
Важно, что речь идет не об одном массовом марше, а о продолжительной и системной активности. Если значительная часть общества начинает массово отказываться от послушания, государственная система постепенно теряет контроль.
Однако это правило не является абсолютным законом. Например, в Бахрейне в 2011 году мирные протесты охватили почти 6% населения, но в результате были жестко подавлены.
В 2019 году Ченовет предложила еще одну модель — концепцию «социального импульса». Она провела параллель с базовым законом физики, согласно которому импульс равен массе, умноженной на скорость. В случае протестов «массой» выступает число людей, участвующих в движении, а «скоростью» — интенсивность и частота протестов.
Даже относительно небольшое движение может приобрести значительную силу, если акции происходят часто и беспрерывно. Политическая система, на которую ежедневно оказывается давление, постепенно слабеет — как материал, который ломается от постоянных нагрузок.
Это более динамичная модель, чем жесткий порог 3,5 процента; она значительно лучше передает характер революций, которые являются не одноразовым событием, а продолжительным процессом, где ключевую роль играют потоки людей и циклы мобилизации.
Критическая точка
Еще одну попытку найти «триггер» революций сделала группа исследователей из Института сложных систем Новой Англии (New England Complex Systems Institute) во главе с Марко Лаги. В 2011 году они изучали события «арабской весны» и обратили внимание на связь между социальными протестами и мировыми ценами на продукты питания.
Они построили модель на основе индекса FAO (агентство ООН по питанию и сельскому хозяйству), отслеживающего глобальные изменения цен на корзину основных продуктов питания. Анализируя его колебания в течение нескольких десятилетий и сопоставляя их со вспышками общественного недовольства, они выявили поразительную корреляцию.
Массовые беспорядки часто происходили в периоды, когда этот индекс резко взлетал. Особенно высокой вероятность протестов становилась, когда он превышал отметку 210 пунктов.
Однако эта модель встретила критику, поскольку учитывала мировые цены на сырье, которые не всегда напрямую отражаются на местных ценах в магазинах. Другие замечали, что общественные волнения могут сами по себе дестабилизировать рынки, что ведет к росту цен, создавая замкнутый круг.
Существует еще одна загадка: почему иногда небольшое событие становится спусковым механизмом для масштабной революции. Например, самосожжение уличного торговца в Тунисе в 2010 году стало толчком для массовых выступлений, которые перекинулись на весь арабский мир.
Исследователи Ян Корбель, Шломо Хаулин и Стефан Тернер предложили смотреть на такие процессы как на фазовые переходы смешанного порядка. Как они объясняют, внезапному макроскопическому изменению (например, падению правительства) обычно предшествуют продолжительные, невидимые невооруженным глазом изменения на микроскопическом уровне. Это могут быть напряжения внутри иерархии власти или незаметные изменения в общественных настроениях.
Именно такие микроскопические процессы постепенно подмывают фундамент системы. И когда система достигает критического состояния, любой мелкий случай — например, трагедия одного человека — запускает необратимую цепную реакцию.
Как бы ни были убедительны эти модели, наука пока не создала абсолютно точной «формулы революции». Несмотря на урбанизацию, ценовые индексы и математические прогнозы, общество остается слишком сложной системой, чтобы описать ее одним уравнением.
-
Цыганков: Бабарико значительно ближе к позиции офиса Светланы Тихановской, чем к высказываниям «бабариканцев»
-
Бабарико тюремщикам: «У меня было, сейчас нет, но есть шанс, что будет. А у вас не было, нет и не будет. И у ваших детей не будет»
-
«Мне говорили: ты говоришь как канадский эмигрант». Сергей Шупа рассказал о Вильнюсе 90-х, сравнении литовской литературы с белорусской и различиях между народами
Комментарии