«Мне говорили: ты говоришь как канадский эмигрант». Сергей Шупа рассказал о Вильнюсе 90-х, сравнении литовской литературы с белорусской и различиях между народами

— В конце февраля — начале марта после участия в Международной книжной выставке в Вильнюсе вы отдельно презентовали переводы четырех томов виленской саги Silva Rerum — с ее автором Кристиной Сабаляускайте. Какие у вас остались впечатления от презентации?

— Да, основная масса читателей пришла на отдельную презентацию, которая состоялась в Белорусском музее имени Ивана Луцкевича в Вильнюсе. Весь зал был заполнен: собралось человек 60-70.

Очень нам помогло, фактически спасло, что мы сразу договорились о нестандартном языковом формате. Для порядка я спросил, есть ли люди, которые не понимают по-литовски: их было немало. Тогда я спросил, есть ли люди, которые не понимают по-польски (сама Сабаляускайте очень хорошо говорит по-польски): поднялись одна-две несмелые руки. Так мы договорились: Кристина будет говорить по-польски, а мы будем задавать вопросы по-белорусски.

Это нам сэкономило кучу времени и сил, не разбило динамику разговора. Кристина после презентации призналась, что до этого с белорусским языком фактически не сталкивалась, но отметила, что почти все понимала.

Павялічыць

— Как вы пришли к идее издать Silva Rerum по-белорусски?

— Я давно присматривался к роману: первая книжка вышла в 2008-м. Произведение очень яркое и возвращает нас к нашей общей истории. У белорусов нет исторических романов про XVIII век, а Сабаляускайте взяла жизнь полонизированной шляхты и написала про нее большой роман.

Как выяснилось, Silva Rerum — самая популярная книга в Литве в этом столетии. В этот раз на ярмарке в Вильнюсе я спросил у Кристины, сколько составляет общий тираж всех четырех томов по-литовски (надо сказать, что первый том я переводил уже с 22‑го издания). Она ответила, что тираж всех изданий — 300 тысяч экземпляров.

Павялічыць

Напомню, что в Литве живет меньше 3 миллионов человек. Получается, каждая вторая или третья семья имела эту книгу.

Роман не просто популярен. Как отмечают критики, он — редкое сочетание популярности и литературного качества. Это ни в коем случае не дешевый бестселлер, который сильно прозвучит после выхода, но о котором через месяц забудут — таких историй в мире было довольно много.

Так что в том, что мы выбрали эту книгу для перевода, ничего удивительного нет. Чуть раньше мы в издательстве «Вясна» начали литовскую коллекцию. В 2018‑м газета Lietuvos Rytas напечатала на столетие восстановления литовского государства рейтинг 100 литовских книг. Там было два списка: литературных критиков и читателей. В списке критиков первое место заняла книга эмиграционного писателя Антанаса Шкемы «Белы саван». Второе — «Віленскі покер» Ричардаса Гавялиса. Третье — «Туўла» Юргиса Кунчинаса.

Павялічыць

«Виленский покер» издательство «Логвинов» издало еще в 2018 году. А мы начали свою литовскую серию изданием книг № 1 и № 3 («Белы саван» и «Туўла»). Поэтому сегодня белорусский читатель имеет возможность прочитать три самых популярных среди критиков произведения литовской литературы за последние 100 лет. «Белый саван» и «Туўла», как и Silva Rerum, все еще доступны на «Кнігаўцы».

— А почему вы решили, что белорусским читателям будут интересны романы из литовской литературы?

— Странно было бы не иметь никакого представления о книгах страны и народа, с которыми белорусов связывают столетия общей истории. Фактически до этих изданий (а с литовского на белорусский вышло переводов уже, наверное, с десяток — тоже в издательстве «Пфляўмбаўм») белорусы фактически ничего не знали, что происходит в литературе Литвы, что было абсолютно ненормальной ситуацией. Поэтому мы решили ее начать исправлять.

— К переводу «Туўлы» Кунчинаса вы добавили карту с точками, где происходят события романа. Благодаря этой карте я открыл для себя совершенно неизвестные уголки Вильнюса. Как вы смогли создать эту карту?

— В 1990‑х мы жили в Вильнюсе вначале Антоколя около костела Петра и Павла — там есть улица Vasaros («Летняя»). Если вы скажете литовцу «я живу на улице Vasaros», вы увидите забавную реакцию.

— Потому что там находится психиатрическая больница, так?

— Да. Это то же самое, что сказать в Минске «я живу в Новинках»… Мы жили прямо за забором психиатрической больницы. А герой романа «Туўла», в котором очень много автобиографических черт Кунчинаса (он был интеллектуалом, германистом, переводчиком, поэтом), как раз лечился в больнице. Рядом с ним находился гастроном Rytas. Алкаши ходили туда догнаться в кафетерий на втором этаже. Помню те таблички: «Лица в больничных халатах не обслуживаются».

Меня это описание моей Вильнюса страшно поразило. Не той туристической, где Острая Брама, гора Гедимина и т.д., а той, где я живу. Книга вышла в 1993 году. В ней рассказывается про щемящую и трагическую историю любви автора к девушке, которую он потерял.

Роман неординарный и очень топографический, он точно описывает местности, где с героем что-то происходит. Но ни в одном литовском издании «Туўлы» и ни в одном переводном никакой карты не было. Поэтому я подумал, что было бы очень хорошо ее сделать, чтобы читатели могли дышать воздухом из романа и пробовать представить, как выглядело то или иное место в конце 1980-х.

Я застал те местности вначале 1990‑х (Сергей Шупа имеет литовское гражданство — budzma.org), там тогда еще мало что изменилось. А вот уже с середины 1990‑х начались стремительные изменения с вложением кучи денег. А на то время, когда я переехал в Вильнюс, Заречье было заброшенным закоулком, где, наверное, с 1950‑х ничего не ремонтировалось.

— В «Туўле» есть упоминания и про белорусские местности: Минск, Барановичи…

— В определенный момент герой по переписке знакомится с белорусской поэтессой, с которой едет отдыхать в Крым. Так возникает белорусская тема. Наша страна также всплывает в поэзии Кунчинаса. Беларусь как страна не была ему далекой и чужой.

— В чем особенности литовской литературы, если делать сравнение с белорусской?

— Литовская литература очень богатая и разнообразная: она непрерывно развивалась от конца XIX — начала XX веков, в том числе во времена независимости межвоенной Литовской Республики. После 1944 года, второй советской оккупации, Союз писателей выехал на эмиграцию почти в полном составе (в том числе и Антанас Шкема). Там литературные процессы продолжались значительно более активно, чем, скажем, в белорусской эмиграции. Даже трудно сказать, сколько романов вышло из-под пера белорусских эмиграционных писателей — единицы. В Беларуси поколение тех творцов было уничтожено во время репрессий 1930-х. А в Литве они смогли выехать на Запад.

Под конец 1950‑х начали возникать новые имена и в литературе Советской Литвы. Беларусь в это время столкнулась с тотальной русификацией, поэтому литература по большей части была оторвана от реальной жизни. Писали про деревню, где еще жил белорусский язык, но когда писали про город, где уже все было по-русски, то литература выглядела не совсем натуральной.

Так что белорусская литература отличается прежде всего тем, что она создавалась в условиях тотальной русификации читателей. В Литве читатели фактически не русифицировались, поэтому развивались свой язык и литература — пусть при идеологическом контроле.

— Сегодня в Литве немало белорусов изучает литовский язык. А как его выучили вы?

— Я побывал в Вильнюсе еще в школьные времена — наверное, еще раньше посещения белорусских областных центров (Вильнюс, как известно, от Минска ближе их). Приезжаешь — а там другие языки: и литовский, и польский, и «мясцовы-тутэйшы» белорусский, и русский, и я даже застал идиш.

А если поехать дальше, в Каунас, там все по-литовски. Я с детства был заядлым лингвистом, где-то, наверное, в классе 7‑м при посещении Каунаса купил учебник литовского языка и потихоньку сам себе выучил.

Структурно литовский язык не такой далекий от белорусского и славянских языков. Нам он значительно более близкий, чем любой из западных языков. Я больших трудностей в изучении не ощущал. А когда переехал в Вильнюс жить, то уже и говорил по-литовски. Правда, мне говорили: ты говоришь, как какой-то канадский эмигрант.

— То есть это стереотип, когда говорят, что литовский язык очень сложный для изучения?

— Попробуйте эстонский выучить… Нет, литовский язык — нетяжелый.

— В чем белорусы и литовцы похожи, а в чем отличны?

— Сходство скрывается в прошлом, которое сделало отпечаток на национальные характеры.

Белорусы, как и литовцы, больше индивидуалисты, при этом сдержанные, не эмоциональные — если сравнивать с украинцами и русскими. Если брать этнографию и фольклор, то между литовцами и белорусами нет отчетливой границы — кроме языковой. Скажем, при сравнении музеев народного быта специалистам было бы очень трудно провести границу.

Вообще от начала Великого Княжества Литовского и аж до 1991 года между белорусами и литовцами никогда не было границы. И мы, и они попадали под разные оккупации — российскую, польскую, советскую. Но там, где проходит языковая граница, реальной границы все эти времена не было. Она появилась только в 1991 году и, к сожалению, этот мур делается все выше и выше.

Ясно, что на белорусов очень сильный отпечаток сделала русификация. Белорусы значительно более советизированный народ, чем литовцы. Я даже поспорил бы с теоретиками нацияоброзования: наверное, белорусская нация еще не до конца сформировалась. Либо есть, по крайней мере, несколько конкурентных моделей, что такое белорусская нация. Есть наш национальный нарратив, а есть нарратив, условно говоря, Марзалюка — пророссийских белорусов антиевропейской ориентации.

А нельзя человеку, который считает себя белорусом, сказать, что он не белорус. То же самое, когда на Виленщине люди говорят на белорусском диалекте, но считают себя поляками: никто не имеет права сказать им «никакие вы не поляки, вы белорусы». Выбор принадлежности к нации — это дело самосознания и частное дело каждого человека, а не какого-то постороннего наблюдателя, который замеряет череп, генетику, сделает анализ крови.

Что касается разницы, то стоит иметь в виду, что и Литва в значительной степени советизирована — если сравнивать литовцев с латышами и тем более с эстонцами. Рецидивы порой и на выборах проявляются: на последних президентских выборах просоветский и пророссийский политик Вайкус набрал 7% голосов — что немало.

— В чем наслаждение работы переводчиком художественной литературы?

— Во-первых, приятно, что делаешь иностранную литературу доступной для белорусского читателя. И очень интересно делать тест белорусскому языку: можешь ли ты, белорусский язык, выразить чувства и мысли другого творца, который писал на другом языке?

Знаю, что некоторые переводят так, как переводится, а затем начинаются сложные и тяжелые процессы саморедактирования — черновик доводят до лада. Я работаю иначе. Ту же работу я делаю на пространстве одного предложения или одного абзаца. Пока они не зазвучат так, как мне кажется идеально, дальше не иду. Гладкая редактура происходит, когда я читаю перевод вслух жене, заодно директорке издательства (уроженке Хорватии Весне Вашко — budzma.org): тогда слышу все слабые места, которые надо подшлифовать. Но таких мест получается не так и много.

Павялічыць

На мой взгляд, переводная литература — такой же факт белорусской литературы и культуры, как и оригинальная. Это актуально для небольших народов. Помню, как меня поразило в книжном магазине в Эстонии, что 80% продукции составляли переводы. И читатели, и писатели воспитываются не только на своей оригинальной литературе, но и на переводах. А переводы в идеале имеют то преимущество, что это уже проверенная литература.

— Над чем работаете сейчас, выхода какой книги ждать в скором времени?

— Работаю параллельно над несколькими проектами, но хотел бы рассказать про еще одну книжку литовской серии. Эта книга заняла первое место в списке столетия в рейтинге среди читателей. И думаю, это, возможно, самая значимая литовская книга на мировом уровне. Ее судьба очень трагична, и она не зазвучала тогда, когда должна была зазвучать и поэтому осталась незамеченной в широком мире.

Это книга интеллектуала и драматурга межвоенной Литвы Балиса Сруоги «Лёс багоў». В 1943 году немцы после поражения под Сталинградом начали подгребать на оккупированных территориях мобилизационный резерв и создавать батальоны Ваффен СС — в Литве, Латвии, Эстонии и Беларуси. Всюду это удалось кроме Литвы (в Беларуси была создана 30‑я гренадерская дивизия СС): там эта акция была саботирована. Небезосновательно немцы обвинили в этом профессуру Виленского университета. Около 40 интеллектуалов, в том числе Балиса Сруогу, разослали по концлагерям. Правда, они там сидели не как заключенные, а скорее как заложники — мол, наберем людей в СС и тогда вас выпустим. Но немцы никого так и не набрали, и интеллектуалы просидели в концлагерях до конца войны.

Балис Сруога — тонкий стилист и отличный литератор — написал книгу про свой быт в лагере Штуттгоф под Гданьском. Она очень нестандартная на фоне остальных подобных мемуаров про выживание в концлагере. Книга написана с позиций сарказма, черного юмора — так Сруога пробовал выжить. При ее чтении раскрываешь рот: как про такое можно было так написать?

Советы Сруогу освободили и эвакуировали, он разминулся с женой и дочкой, которые в 1944‑м успели убежать на Запад. Сруогу с большой помпой привезли в Литву: после выезда Союза писателей почти в полном составе там оставалось три с половиной литератора.

Он написал за пару месяцев свою книгу, сдал в издательство, но партийная цензура сказала, что так писать нельзя. Сруога боролся за рукопись как только мог, но проиграл бой — в 1947‑м умер. Книжку положили в ящик. Во время оттепели выдали, но в сильно изуродованном, фактически не в авторском варианте. В таком виде как свидетельство немецко-фашистских злодеяний книга стала известной, вошла в школьные программы.

И вот это фактически самая большая литовская книжка XX века до сегодня не вышла в авторском варианте. В этом году 130 лет со дня рождения Балиса Сруоги, и осенью издание впервые выйдет по-литовски в том виде, в каком его задумывал автор.

А переводы уже несколько лет делаются с авторского варианта (рукописи сохранились). Первый вышел азербайджанский, сейчас выходит корейский, готовится французский и нидерландский — и вот пятым будет белорусский перевод.

• 14
• 0
• 1
• 2
• 1
• 0
• 0
• 3