«У меня на столе пять лет лежала бумага с передачей права опеки над сыном». Ольга Северинец — о годах страха, антидепрессантах и надежде
Этот разговор состоялся в Вильнюсе через два месяца после того, как Ольга с сыном Франциском выехали из Беларуси. Спустя пять с половиной лет их семья наконец смогла воссоединиться — но не дома. Политика Павла Северинца депортировали из страны в группе 123 помилованных политзаключенных в декабре 2025-го.
Ольга внешне спокойна, но жесты и голос выдают волнение. Хотя и говорит, что все уже пережила. В искреннем разговоре с «Нашей Нивой» она рассказывает о долгих годах в ожидании Павла, «поздравлении» от кагэбистов и розах из-за решетки. Описывает, как объясняла сыну, что папа не преступник, и как теперь все трое — Ольга, Павел и малыш Франтишек — по-новому узнают друг друга.
«Привет, моя любимая»
— Как вы узнали, что Павла освободили?
— Первой позвонила близкая знакомая с поздравлениями, но я не поверила, потому что нигде в новостях этого не было. В такие дни боишься, что все это окажется неправдой. И пока на сто процентов не убедишься, стараешься не принимать близко к сердцу, потому что это больно. Потом прислали скриншот из «Нашей Нивы». Но точно я осознала, что это произошло, когда украинцы вывесили свой список с перечислением освобожденных людей.
Сам Павел позвонил только на следующий день, где-то после обеда, потому что по условиям безопасности у них не было телефонов, там была большая очередь. У нас было всего несколько минут на разговор. Первое, что он сказал своим красивым любимым голосом: «Прывітанне, мая каханая». Но мы довольно сдержанно поговорили, потому что чувствовалось, что вокруг него люди. О делах, о том, что надо сделать. И я побежала с телефоном на улицу, потому что Франтишек гулял как раз. Не знаю, что Паша ему говорил, но там уже были эмоции.
— Вы сразу решили выезжать из Беларуси? Или тяжело далось такое решение?
— В том хаосе мыслей, которые были в этот момент, единственное, что мы понимали — семья должна быть вместе. Ну и понятно, что если Павел не может поехать к нам, то мы должны ехать туда.
Когда освободили Тихановского и вывезли в Вильнюс, я стала допускать, что так может быть и у нас. После, когда вывезли в сентябре следующую группу, я стала более активно готовиться. Просто написала себе «план Б» на бумаге: как действовать, если вдруг. Передала в Вильнюс вещи первой необходимости для Павла, деньги. После мы передали еще что-то в Варшаву. Украину мы представить не могли, не додумались до такого развития событий.
Я написала Павлу письмо, чтобы он немного осмотрелся, чтобы не делал никаких громких заявлений, пока мы не решим, что делать дальше. Чтобы помнил, что мы в Беларуси. Письмо ждало в Вильнюсе, поэтому Павел его не получил. Но он сам все хорошо рассудил и отказался от пресс-конференции. Павел, когда освободился, очень за нас волновался. Вообще он нам говорил, чтобы мы выехали за несколько дней, потому что боялся, что нас не выпустят, сделают что-то такое мерзкое.
«За эти две недели я похудела на четыре килограмма от волнения»
— Вы выехали из Беларуси через две недели. Что происходило в это время, пока вы были еще дома, а Павел — в изгнании?
— Если про эмоции, то тебя качает то туда, то сюда. Вот эта первая радость, которая появляется, — она такая большая, но такая короткая. Потому что сразу тебя накрывает вихрь мыслей, что делать дальше. После эта радость начинает жить одновременно с болью, потому что ты понимаешь, что оставляешь в Беларуси все самое дорогое, что у тебя есть. Оставляешь свой обычный быт, оставляешь страну, которую очень любишь. И еще эта радость живет вместе с волнением: как ты закроешь все свои дела здесь? Как сложится жизнь там? Как воспримет перемены сын?
Все это перемежается с мыслями, дадут выехать или нет. Потому что как бы тебя ни утешали, что все должно быть нормально, ты все равно об этом думаешь.
И много дел было, спишь по несколько часов. Я за эти две недели на четыре килограмма похудела от того, что волнуешься все время.
Параллельно с этим собираешь чемоданы, отсылаешь. Первые чемоданы я вообще не знаю, в каком состоянии собирала — там странный набор вещей, подушки, что-то такое. Мне тогда казалось, что это самое важное, что нужно положить. Я потом даже не могла себе объяснить, почему именно эти вещи взяла.
Но самое важное, что было в эти дни — они были наполнены встречами с друзьями, которые приходили попрощаться. Милые подарки приносили, добрые слова говорили, помогали кто чем может. Это здорово, ты понимаешь, сколько хорошего есть в твоей жизни, но это и очень больно.
Мы еще на Рождество успели съездить к родственникам, побыть со всеми. Как будто бы и праздник, но все понимали: неизвестно, когда следующий, чтобы снова все вместе.
— Взяли ли с собой что-то на память о жизни в Беларуси?
— Да, есть одна вещь, очень трепетная для нас. Это картина, она называется «Да будет воля Твоя». На ней — молитва Иисуса в Гефсиманском саду перед крестным путем. С этим образом связана история нашей семьи.
Все началось с комнаты в Куплине, где Павел жил на химии. Ему священник принес плакат с таким мотивом. И это изображение у него где-то возле кровати висело. Было рядом и одновременно закрывало дырки, из которых дуло. После, когда мы поженились и сняли квартиру, то нашли там такую же картину. Она была наклеена на ДСП. Но она все эти почти 12 лет нашего брака была с нами. Очень сильно выцвела, поэтому у меня была мечта — до Пашиного освобождения нарисовать такую же картину.
И вот только художник ее нарисовал, только она в нашей судьбе появилась, как у нас начался новый этап жизни. Поэтому она одна из первых поехала в Вильнюс. Конечно, надо мной смеялись, что, мол, уже даже картины везу. Но я сказала, что без нее не поеду. Это как часть того, что всегда с тобой. Оно немного помогает переживать все новое.
«Не могла осознать, что можно просто подойти к нему и обнять»
— Как вы сейчас чувствуете себя в эмиграции?
— Первый месяц была эйфория. С одной стороны, эта радость продолжается. Но начинают догонять другие, «белорусские» чувства: осознаешь, что ты там оставил. Память подтягивает какие-то вещи — и просто на ровном месте слезы. Я понимаю, что нужно дать себе время погрустить, не спешить, что это нормально. Но вот так оно есть.
— Понадобилось ли вам с Павлом время, чтобы снова привыкнуть друг к другу после разлуки?
— Тут интересно, потому что, с одной стороны, ты чувствуешь, что как будто и не было этих пяти лет, как будто мы только на пять минут расстались. А с другой стороны, где-то знакомишься с человеком заново. Поэтому мы первые недели как-то так немного притирались. Смотрели, как в разных ситуациях реагируем. Наверное, какая-то неловкость даже была, потому что ты все равно отвыкаешь от человека.
Но долгое расставание учит ценить каждую минуту. Поэтому все эти моменты на второй план отходят. Ты просто рад, что можешь быть рядом. Первое время даже осознать не можешь, что вот так просто можно подойти к нему и обнять.
— Как на Павла повлияли годы заключения? Замечаете ли какие-то изменения?
— Я ждала, что они будут, но я их не заметила. Я даже готовилась. Когда стали освобождать первых политзаключенных, советовалась с подругой-психологом, разговаривала со знакомыми, кто прошел такой опыт. Они мне объясняли, как справляются с этим. Я ждала, что что-то подобное будет у Павла, но он такой, какой и был.
Единственное, что было, — он просыпался первые полмесяца в шесть утра. По их тюремному будильнику, наверное. И когда засыпает, то очень сильно во сне вздрагивает. Очень сильно. Это единственное, что добавилось. С другой стороны, он очень нежный, даже более мягкий стал.
«Я плохой полицейский для сына, а папа — хороший»
— Как сейчас выстраиваются отношения отца с сыном? Как они проводят время, чем занимаются?
— Они тоже знакомятся. Франтишек где-то проверяет границы дозволенного. Вижу, что немного ревнует. Но я думала, что будет хуже. Франтишку интересно с Пашей, он хочет ходить с ним повсюду, куда только можно — на встречи, в церковь, на мероприятия. И я уже не нужна в этих делах, чему очень рада.
Мы с Пашей договорились, что первое время — столько, сколько будет нужно — он не будет включать функцию «воспитание», а постарается просто подружиться с Франтишком. Ну и пока мы этого придерживаемся. Я плохой полицейский, когда сын себя плохо ведет, а папа — мягкий и хороший.
Кстати, в первые дни было очень странно слышать, как Франтишек называет Пашу папой. Даже с придыханием так немного — «тата» или «татачка». Это вообще что-то такое невероятное для меня, хотя, казалось бы, обычные вещи.
— Как вы сумели сохранить связь отца с сыном во время заключения?
— Мы очень много делали с Франтишком вместе: передачи, поездки на свидание, письма — они все были связаны с его жизнью тоже. Когда я писала письмо, я спрашивала: «Что папе написать?» или «Что мы ему расскажем?». Поэтому Паша всегда был в его жизни.
Мы очень старались, чтобы слово «папа» было не пустым звуком для Франтишка. Чтобы он понимал, что папа в его жизни есть, и даже если он сейчас далеко, то это не навсегда. Я очень старалась культивировать этот момент, когда мы встретимся и будем вместе. Что мы будем делать? Паша писал целую серию писем об этом.
Все это время он писал Франтишку лично и даже чаще, чем мне. Казалось временами, что ему это не так уж и важно, но была такая история, когда мне пришел стос писем, а ему не пришло ничего. И Франтишек так искренне расплакался. Я написала об этом Паше, и он тогда стал еще более ответственно относиться к переписке. Чего он только ему ни писал за эти годы. Как Франтишек рос, как изменились его интересы, так и Паша старался также под эти интересы подстраиваться. Поэтому отношения у них были, может, даже лучше, чем бывают, когда папа рядом, но не такой углубленный в жизнь ребенка.
— А помните первое письмо, которое Франтишек написал Павлу?
— Да, это было очень короткое, но прикольное письмо. Он набрал его на компьютере: «Прывітанне, тата. У мяне скончыліся канікулы. Час праляцеў як бусел. Твой сын». Паша всегда подписывал письма «Твой тата», поэтому Франтишек подписал — «Твой сын».
— Как сейчас сын адаптируется в Вильнюсе?
— Для него это пока как приключение. Он очень хотел поскорее ехать, всем хвастался, что будет жить в Вильнюсе.
Очень нравится новая школа. В Беларуси каждое утро начиналось со слов: «Я никуда сегодня не хочу идти». А тут несколько раз он даже сам удивился: «Мама, странно, но мне хочется идти в школу».
В этом большая заслуга учительницы. Но и в школе все более спокойно, дети более раскрепощенные. Мы из белорусской школы пришли с определенными паттернами в голове: искали турникеты, спрашивали, можно ли зайти, нужны ли какие-то пропуска. Здесь этого ничего нет. И мне нравится, что ему здесь хорошо. Когда я говорю, что хочу домой, то Франтишек отвечает: «Мам, ну мы здесь дома, чего ты?»
«Политические ссоры из Беларуси воспринимаются как что-то второстепенное и досадное»
— Сейчас Павел активно включается в общественную деятельность, проводит встречи. Как вы к этому относитесь и в чем видите свою роль?
— Я еще немного дезориентирована, Паша быстрее собрался. Единственное, что я понимаю, что я должна сейчас делать — это поддерживать мужа, растить Франтишка. Поэтому там, где я могу ему помочь чем-то, подставить плечо, поддержать — это я и выполняю.
Мы, как верующие люди, очень стараемся сейчас молиться, чтобы вообще понять, куда двигаться дальше. У Павла есть видение, что в ближайшее время мы должны здесь делать то, что должны: издавать книги, поддерживать белорусов, создавать какие-то культурные инициативы. То, что мы можем и что останется.
— Белорусы за одну ночь собрали семь тысяч евро на продолжение общественной деятельности Павла. Есть ли дальнейшие планы в связи с этим?
— Павел написал в заключении несколько книг, и чтобы их издать, конечно, нужны деньги, которых у нас нет. Также еще в тюрьме он запланировал, что будет вести ютуб-канал. Мы так рассчитывали: если белорусы нас поддержат, значит, это нужно. А не соберут — значит, будем думать про что-то другое. Но вот видите, как нас поддержали. Мы очень благодарны этим людям, мы не ожидали, что так будет, искренне. То будем двигаться в этом направлении. Одна книга Павла уже готова, там будут те рисунки, которые он присылал Франтишку, а также изречения и стихи. Павел около двадцати стихов написал в заключении.
— На публичных мероприятиях вы рядом с Павлом. Как вы себя чувствуете после белорусского опыта, когда даже со знакомым боишься поговорить?
— Паша на самом деле продолжает заниматься тем, чем он занимался и в Беларуси до 2020 года, и все эти последние 30 лет, наверное, его жизни. Он на этот путь стал, он им и идет — и я знала, за кого выходила замуж. Если Павлу нужно, чтобы мы были рядом с Франтишком, то мы, конечно, его поддерживаем. Страха здесь у меня нет. Но, например,
первое время после переезда я боялась ставить лайки в соцсетях. Это только через месяц где-то прошло. И я до сих пор удивляюсь, что не нужно чистить браузер или телеграм.
— Вы не так давно были в Беларуси, но уже два месяца живете в Литве. На ваш взгляд, действительно ли ощущается так называемое разделение между белорусами, которые в стране и которые за рубежом?
— Немного ощущается, но я бы не сказала, что он уж такой большой. Я вижу разницу в вопросах безопасности. Те, кто здесь дольше, некоторые вещи просто уже не замечают. Например, в телефонных разговорах с Беларусью или в опубликовании информации.
Второе, на мой взгляд, это все эти политические ссоры. Наверное, они здесь очень важны, но там, в Беларуси, воспринимаются как что-то второстепенное. Люди просто выживают, они на грани тюрьмы, личной безопасности. Для них это все неважно, а иногда даже и неприятно. Очень неприятно. Я, например, в какой-то момент перестала новости смотреть, потому что просто не хочешь тратить на это силы.
Хорошо воспринимаются из Беларуси те люди, которые просто делают свое дело. Может, оно даже кажется малоэффективным, но если они делают его последовательно, отдают силы, то вот это в Беларуси ценится, мне кажется.
«Врач принес антидепрессанты. Я их отложила на худший момент»
— Вернемся к событиям в Беларуси. Почти шесть лет вы с Павлом не были вместе из-за его заключения. Что было самое тяжелое?
— Наверное, не знать, что с Павлом. Связь с ним постепенно терялась. После суда у нас были редкие свидания, а потом только письма. Их становилось все меньше и меньше, и они делались все более закрытыми, потому что Павел вообще про себя не писал. Ты понимаешь, что так он где-то хочет нас сохранить, а где-то не может рассказать определенные вещи. Но ты не знаешь его состояние.
Первые дни, когда на Окрестина с ним не было никакой связи, а слухи доходили очень страшные, я вообще не могла ни есть, ни спать. Были даже такие моменты, когда я понимала, что мне нужно с ним проститься. Особенно после больших происшествий, таких, как смерть политзаключенных в колониях. Как бы ты ни хотел абстрагироваться, ты примеряешь на себя этот опыт. И чтобы сохранить себя, оттолкнуться от дна, нужно осознать, что может быть момент, что он не вернется просто. Вот это было самое сложное.
— Как вы справлялись? Что помогало?
— Мне врач принес антидепрессанты, но я их все время откладывала на какой-то худший момент. Так я ими и не воспользовалась за несколько лет. Наверное, в сложные дни, когда понимаешь, что от тебя ничего не зависит, ты просто доверяешь Богу. И доверяешься: я ничего не могу, поэтому я все отдаю в Твои руки, пусть все будет так, как будет. И это, если ты действительно верующий человек, дает облегчение.
И после ты просто шаг за шагом начинаешь делать то, что должен. Сам с собой проводишь психологический разговор. Если страшно, думаешь, что можно сделать, чтобы было меньше страшно.
У меня на вариант, что меня тоже задержат, были подготовлены хоть маленькие, но какие-то меры. Была инструкция для родителей: что делать, как действовать, как лечить Франтишка, контакты врачей, учителей. На столе почти все эти пять лет лежала бумага с передачей права на опеку родителям. Последние два-три года я носила с собой тревожный чемоданчик с лекарствами, очками, средствами гигиены.
— То есть вы жили с ощущением, что вас тоже могут забрать?
— У меня оно появилось где-то в году 2022-м. Я начала это осознавать, когда все больше и больше сжималось кольцо. Ты видишь, как время идет, а вокруг людей задерживают снова и снова. И друзья постоянно попадают, и кто-то из родных — то ты переносишь и на себя этот вариант.
У нас дома за это время было два обыска. Первый — в 2021 году, довольно спокойный. А второй — в 2024-м, когда начали брать людей по делу INeedHelp за помощь политзаключенным. Большая облава случилась в мой день рождения. Эти ребята ждали меня возле подъезда, я домой вернулась вечером после работы. Поздравили меня с праздником.
— Буквально поздравили?
— Да, буквально.
Я подхожу и уже понимаю, что они меня ждут. Один из них двоих говорит: «Ну, с днем рождения, Ольга Францевна». — «Спасибо». Я быстро побежала к сестре в соседний подъезд, чтобы отдать Франтишка. И пока его к ней вела, то я с ним прощалась. Это тоже один из таких самых сложных моментов. Я говорила сыну, что очень его люблю и если что — о нем позаботятся. А за нами бежал кагэбэшник — может, подумал, что я убегаю.
Они после на допросе со мной использовали всю свою методичку, видимо: пытались завербовать, напугать. Говорили, что «если бы вы посидели у нас пару дней в подвале, то вы бы сказали нам то, что нужно». Я говорю: «В смысле сказала бы? Придумала бы что-нибудь?» — «Ну да, или придумали бы». Угрожали, что будут последствия, если не перестану «заниматься вот этим всем» — а чем «всем», я не поняла. Но, слава Богу, потом отпустили.
«В какой-то момент я сказала сыну правду»
— Как вы объясняли сыну, почему папа в тюрьме?
— Я старалась говорить правду, единственное что — соотносила ее с возрастом. С самого начала Франтишек вообще не спрашивал, а я каждый день ждала, что это все закончится. Никто не думал, что это будет пять лет. После, когда все затянулось, нужно было объяснить ситуацию — даже больше, объяснить свои чувства: почему ты плачешь, почему не имеешь сил играть или разочарована.
В первое время я рассказывала это Франтишку как сказку о добре и зле — о том, что папа, как супергерой или как рыцарь, сражается со злом, с драконом. После, когда сын повзрослел, появились вопросы. Помню, было болезненное: «В тюрьме сидят воры, почему наш папа сидит в тюрьме?» Я объясняла, что не только воры, но и писатели, которых он знает — Колас, Танк, Гениюш. У Франтишка был плакат с героями Беларуси — рассказывала, что все это уважаемые люди, но и они сидели в тюрьме: Калиновский, Костюшко.
В какой-то момент я просто сказала ему правду: что в стране такая ситуация. Из-за того, что папа об этом говорил, он попал в тюрьму. И также объясняла: видишь, нас поддерживает много людей, потому что они уважают твоего папу, потому что твой папа — хороший человек.
— А возникала ли эта тема в садике, в школе? Приходилось ли как-то ограничивать разговоры про папу на людях?
— Было такое, к сожалению. Это все началось, когда сын пошел в школу.
В Беларуси детей приходится учить не говорить, например, про флаг. Молчать, если кто-то будет что-то расспрашивать про папу. Для меня это было очень тяжело, а для Франтишка — странно. Он все время удивлялся: а почему? Был также такой очень щемящий момент, когда они рисовали семью, и Франтишек нарисовал бабушку, дедушку, меня, а Пашу не нарисовал. Я спрашиваю: «А почему так?» Ну и выяснилось, что из-за того, что я говорила не говорить про папу, он решил, что рисовать его тоже нельзя.
«Казалось, что люди просто нас несут на руках»
— И вы, и Павел говорили о невероятной волне солидарности от белорусов за эти почти шесть лет.
— Белорусская солидарность — это вообще какой-то феномен. Может быть, даже часть национальной идеи. Потому что белорусы очень отзывчивые люди. Мы очень любим помогать друг другу, это нас самих очень поддерживает.
А солидарность с нашей семьей была очень разной и такой всеобъемлющей. Она была и в словах поддержки, и в предложениях позаботиться о Франтишке. Нам без конца передавали разные вещи — одежду, игрушки. Игрушек было столько, что Франтишек мог бы собственный магазин открывать, мне кажется. Была денежная помощь, советы в разных обстоятельствах. Короче, все, что возможно, все вопросы, которые есть, — все они закрывались.
Мы с Пашей как раз недавно вспомнили одну такую историю — она о том, до чего дошло внимание людей. Не просто до семьи, а даже до того, как я себя чувствую в конкретный день.
Когда у нас была годовщина свадьбы, мне курьер привез шикарный букет бело-красно-белых роз, с запиской. Там было написано: «Я с каждым годом люблю тебя все сильнее». И я думаю: «Ну ничего себе! Он сидит в тюрьме, письма временами не доходят, а он такое организовал!» Была на седьмом небе от счастья.
После, уже в Вильнюсе, рассказываю Паше, а он говорит: «Я не мог этого сделать никак, там невозможно связаться». То есть это кто-то из людей, может быть, кто-то из моих друзей — но не раскололись до этого времени. Но спасибо большое, конечно, потому что это было просто что-то феноменальное. Какой-то человек узнал, подумал, что я, наверное, буду скучать в этот день, и заказал эти цветы!
И это только одна из многочисленных историй. Знаете, было ощущение, что люди просто нас несут на руках. Очень большая им благодарность. Я молюсь, чтобы Господь во много раз больше им отдал за доброжелательность и за то, что они дошли до нас, ответили на это желание сердца помочь. Очень важно в такие моменты понимать, что ты не один. И для сына это было важно, и для меня. Да и для моей семьи, для родителей. Когда они видели, как нас поддерживают, им тоже было проще через это проходить. И я без людей не справилась бы одна.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬ
Комментарии
які ісус? які крыжовы шлях? як гэта звязана з Беларуссю?
правільна зрабіла. нічога добрага ў антыдэпрэсантах няма
И вас тоже кто-то обнимет и поплачет, если есть за что.