Максим Знак о пресс-конференции в Украине: Мы договорились не поднимать наиболее болезненные темы — пыток, санкций, войны. Может, мы должны были поступить по-другому

Во время интервью Александр Ивулин затронул болезненную для многих тему: стоили ли события 2020‑го тех ужасных последствий, которые переживают тысячи людей?

«Кто-то скажет, что это арестантская этика — но если кто-то тебя унижает, ты должен обязательно ответить, потому что иначе теряешь свою честь. А честь терять нельзя ни при каких обстоятельствах. На мой взгляд, это вообще история человечества. Во все века благородные люди (я имею в виду благородство не как родословную, а как признак), всегда отвечали на вызов. То есть если чести их бросали вызов, они не могли не ответить. Иначе они бы перестали быть собой», — ответил Знак.

Максим уверен, что люди выражают сомнения относительно целесообразности протестов, которые «возникают из определенной фрустрации, вполне понятной»:

«Потому что мы сейчас здесь, вот как есть. По-разному сложились судьбы, очень большие жертвы, очень трагические последствия в этой ситуации. И очень хочется (…) также обрушить все это на себя: мы сами виноваты, что нас здесь замучили».

Однако как доказывает Максим, не стоит себя винить.

«Вот что было бы, если бы ничего такого не произошло? Ну, наверное, мы бы все остались в Беларуси. Класс? Ну класс. Но вы знаете, что сейчас происходит в мире, вы знаете, какое отношение на международных площадках. И то, что сейчас к белорусам относятся не так, как, например, к России — это тоже из-за того, что происходило в 20‑м году.

То, что мы сейчас находимся в вынужденной эмиграции, но такая опция вообще существует — это тоже последствия того подхода. То, что мы сейчас что-то можем вообще делать — это тоже последствия тех вещей, которые были совершены».

Максим также поделился своим способом проверки искренности тех, кто сейчас критикует действия штабов и протестующих.

«Я спрашиваю после критики, обрушившуюся на меня, на других людей, которые работали в 20‑м году: что все не так сделали, нужно было то, и сё… И потом такой контрольный выстрел в голову, последний вопрос: а как вы воспринимаете лично лето 20‑го года?

И все эти критики, все кто мне говорят, что нужно было что-то иначе делать, они говорят: «Ну, это было супер классно. Это самые светлые ощущения, это подъем нации». Все, мне больше ничего не надо. Если так человек чувствует, не важно, что он дальше говорит».

Почему Знака не было на первой пресс-конференции после освобождения

Вспоминая пресс-конференцию, которая состоялась на второй день после освобождения, Максим Знак отмечает, что предложение принять в ней участие освобожденные политзаключенные обсуждали между собой:

«Мы договаривались о том, что [поскольку] сейчас идут переговоры с американской стороной насчет освобождения наших товарищей, которые остались там… Мы точно знали, как работает это все в администрации учреждений и других сотрудников. Они будут точно смотреть первые слова, которые будут сказаны, и что каждое неосторожное слово может очень существенно повлиять на судьбу других людей».

По словам Знака, было решено, что на пресс-конференцию пойдут только те, кто лучше подготовлен, а наиболее болезненные темы — возможных пыток, санкций, войны — пока не будут подниматься. О них можно будет высказаться позже, когда «будет лучшее психическое состояние и больше информационное поле заполнено».

Как признается Максим, лично он мог выступить на этой пресс-конференции, и все для этого было подготовлено. Однако в итоге сам предложил не выходить на сцену, потому что там уже было несколько представителей бывшего штаба — сам Виктор Бабарико и Мария Колесникова. По его мнению, присутствие еще одного человека из той же команды привело бы к очевидной разбалансированности. Поэтому он решил остаться в зале:

«Я просто сказал: «Это будет плохо выглядеть, давайте я просто вот здесь посижу и подожду».

При этом Знак подчеркивает:

«Сейчас все говорят: «Какой ты молодец». Я говорю, что я не молодец, я сидел в зале, и если бы я был на сцене, я тоже бы придерживался тех договоренностей, которые были сделаны вместе со всеми заключенными. Это не значит, что после нельзя сказать то, что думаешь. Это просто значит, что в тот момент вот так было сделано. Может, должны были мы по-другому сделать, но мы так договорились».

Невероятная ночь освобождения

Вспоминая историю своего освобождения, Максим вспомнил, что за день до этого в камеру к нему вдруг подселили нового соседа. Знак подумал, что это означает, что никакого быстрого освобождения не будет и придется встречать Новый год в заключении. Они познакомились по обычному тюремному порядку: поздоровались, назвали имена, статьи и сроки. Сосед сказал, что должен выйти в 2028 году, и спросил, когда выходит Знак.

Максим вспоминает, что пошутил: «Тут такая ситуация — либо в 2030-м, либо завтра. (…) Может, послезавтра».

Сосед посмеялся, а позже, когда они ложились спать, еще раз спросил, действительно ли Максим может выйти завтра. Тот ответил: «Ну да, выхожу завтра, почему нет? Если получится, будет супер».

«В 2:45 ночи нас поднимают, заходят все эти люди из администрации, офицеры, контролеры. Заходят они в соответствии с регламентом, у них дубинки повешены на плече. Потому что ну мы же опасные, мы в ПКТ (помещении камерного типа — НН) находимся, там нужны особые меры контроля. (…) Когда они зашли вместе, заполнили собой всю эту камеру, я еще успел посмотреть на своего нового соседа и поймать его взгляд. Во взгляде был ужас».

Как объясняет Знак, новый сосед, видимо, подумал, что сейчас их обоих ждет наказание.

«Он уже знал, что у меня есть определенная политическая история, и очевидно было, что он очень сильно переживал за то, что он оказался в таком положении, где его сейчас не могут не задеть. А ему говорят: «Да, вы сейчас спокойненько, тихонько ложитесь спать». Он спокойненько, тихонько лег, но не спал. А мне говорят: «А ты уже собирайся».

Таким образом, говорит Максим, стало понятно, что его освобождают. Для соседа, по словам Знака, это стало психологической травмой:

«И я тоже ловлю его взгляд. И в этом взгляде очень сложно сказать, что за чувство. Чувство такое: «Ну ты и сволочь! Что же ты со мной делаешь?» Только что человек выходил в 2028-м, я в 2030-м… И тут вот эта шуточка про завтра вдруг стала правдой». Это психологическая травма. Я надеюсь, что все [с ним] будет хорошо, но вот получилось так».

Где искать национальную идею

Максим Знак советует тем, кто ищет национальную идею, обратиться ко вступлению, которое классик белорусской литературы Франтишек Богушевич написал к своей книге «Дудка беларуская».

«Там все написано. Вот в предисловии к «Дудцы беларускай» есть три основных пункта. Первое: он пишет, что наш язык «не мужыцкая якая, а такая ж добрая, як і іспанская, нямецкая, французская». (…) А второй пункт — самая известная цитата: «(…) не пакідайце ж мовы беларускай, каб не ўмерлі». Это идея такая параллель медицински точная, что если уже язык отняли, так и все, больше ничего не поможет».

Третий аспект идеи Богушевича Максим считает особенно актуальным для современных белорусов в эмиграции.

«Третья его мысль — он говорит, где Беларусь находится. Там, где есть белорусский язык. Сейчас так оказалось, что многие из белорусов территориально находятся не в пределах Беларуси, но если почитать предисловие к «Дудцы беларускай», то ничто не мешает считать, что Беларусь там, где ты находишься. И поэтому делать все, что нужно для того, чтобы эта Беларусь процветала».

Самый сложный выбор

Отвечая на вопрос о самом сложном выборе, сделанный в заключении, Максим вспоминает случай, который произошел во время его нахождения в ПКТ, когда он находился в режиме инкоммуникадо. В какой-то момент к нему пришел следователь и заявил, что хочет задать вопросы по делу: мол, одна женщина писала ему письма, и нужно объяснить, кто она.

Знак понял, что начинается новая волна преследования — когда людей начинают судить даже за простую поддержку политзаключенных, за переписку с ними. Тогда он отказался разговаривать со следователем и подписывать какие-либо бумаги, даже документ об отказе от подписи.

«Это был такой интересный момент. Он говорит: «Ну подпиши, что ты отказываешься». Говорю: «Нет. Что я ни сделаю, вы это будете использовать для того, чтобы хороших людей сажать в тюрьму. Поэтому с вами никакого сотрудничества не будет».

Однако действительно тяжелый выбор пришлось сделать после этого. Как объясняет Максим, у него была тетрадь, в которой он вел своеобразную «бухгалтерию» переписки: записывал имена и адреса людей, писавших ему письма, и отмечал, сколько писем получил и сколько ответов.

Когда Максим понял, что эти списки могут стать основанием для преследования людей на воле, он принял радикальное решение.

«Это очень дорогая мне была тетрадь, потому что там была вся моя история переписки. И вот самый сложный выбор был тогда и тяжелый, когда я решил ее уничтожить. Я ее там уничтожил, чтобы ее больше не было, чтобы никто не смог прочитать. Конечно, у них есть все эти сведения, но если это у меня, то я за это чувствовал ответственность. И уничтожил».

Что удивило после освобождения

Максим признается, что после выхода на свободу его поразил масштаб страха, который пропитал белорусское общество:

«Мне кажется, что очень многое изменилось и в этом смысле. Потому что некоторые даже мои друзья говорят: «Слушай, мы тебе рады очень, но… но даже там встретиться попить кофе — это уже, ну, есть вопрос». Или друзья из Беларуси… Я никого не беспокою своими сообщениями, потому что я знаю, что если они не пишут, это значит, что наверняка есть какие-то у них страхи».

Как доказывает Максим, теперь он иначе оценивает поддержку, которую получал в первые годы заключения.

«Когда я сейчас с 2026‑го смотрю в 2020-й, в 2021-й, тогда я просто был благодарен за поддержку. А сейчас всем тем, кто приходил, всем тем, кто выходил, всем тем, кто писал письма, всем тем, кто делал эти акции… Это тоже подвиг, потому что они рисковали не меньше, чем мы все. И они не имели никаких обязательств это делать, они это делали для меня, и это очень-очень-очень трогательно».

История прадеда

Во время интервью Максим Знак вспомнил трагическую судьбу своего прадеда, который стал жертвой сталинских репрессий. По его словам, прадед был арестован и расстрелян в 1937 году. Есть вероятность, что он был похоронен в Куропатах.

Максим говорит, что согласно документам, его прадеда держали в тюрьме Червеня, а на расстрел повезли в Минск. Точное место захоронения неизвестно. Только дата: «приговор приведен в исполнение в 37‑м году 11 ноября».

Позже прадед был реабилитирован. В определенное время родственники могли ознакомиться с его уголовным делом в КГБ. Часть материалов была скрыта — в том числе доносы и документы о людях, которые вели дело. Однако семье показали протоколы допросов и фотографии.

«Мы видели, что там на этих листах есть капли крови, и на фотографиях видим, что он был избит. Мы почитали, какие вопросы ему задавали, и то, что он так и не подписал, что он виноват в том, что он белопольский шпион, что он говорил плохо о советской власти».

Знак рассказывает, что маховик репрессий захватил всю семью прадеда. У прадеда было еще трое братьев — их называли «братья Колоски». Они жили возле деревни Нежевка в Червенском районе и имели там хутора. Землю когда-то приобрел их отец Иван, и братья постепенно построили на ней четыре хозяйства. Когда жизнь наладилась, братья даже в складчину купили для деревни маслобойку.

Однако именно в то время начались репрессии. Старшего брата сразу сослали на Урал. С остальными, по словам Максима, «тоже особо не церемонились». Прадед Александр не стал ждать ареста: покинул имущество и переехал в Смолевичи, где начал работать плотником.

Там он построил новый дом. По семейному преданию, дом понравился одному оперативнику. После этого и появилось уголовное дело.

Что дает надежду

На вопрос Александра Ивулина, откуда у Знака оптимизм, Максим ответил, что, несмотря на частые разговоры о повторении истории, в мире все же существует постепенное движение к гуманистическим ценностям. По его словам, изменения происходят даже в тех странах, где нет сильных демократических традиций. Поэтому его оптимизм, говорит он, имеет под собой определенные основания.

Вместе с тем Знак признается, что оптимизм — это еще и практический выбор человека, который хочет жить, а не страдать.

«Представь, если мы будем пессимистично настроены, то так грустновато будет. А если оптимистично — то «не получилось, в следующий раз получится!» (…) Мне кажется, что переживание из-за того, что не получилось, гораздо быстрее заканчивается, чем константное переживание, что ничего никогда не получится. Вот если ты живешь с этой мыслью каждый день, например, 10 лет, то у тебя 10 лет мучений.

Если ты что-то делал 10 лет с вдохновением, у тебя 10 лет счастья. А потом если не получилось — ну там у кого как. Но говорят, что что бы ни произошло, через три месяца мы снова будем счастливы. Это исследование известное, когда наблюдали за теми, кто выиграл лотерею, и теми, кто попал под поезд. Вот через три месяца примерно одинаковый уровень их нормального состояния вещей. Поэтому я за то, чтобы быть счастливым, а если не получится — ну немного погрустить, а потом снова быть счастливым».

• 7
• 0
• 0
• 1
• 0
• 1
• 0
• 5