Катерина Андреева: Я была морально готова отсидеть два года за тот стрим, но все посыпалось, когда инкриминировали измену государству
Месяц назад журналистка Катерина Андреева вышла на свободу после пяти лет за решеткой. В большом интервью Белорусской ассоциации журналистов она рассказывает о жизни после колонии, месяце в СИЗО КГБ, психологическом давлении, освобождении, муже Игоре Ильяше, который остается в заключении, и о том, возможно ли вернуться в белорусскую журналистику после всего пережитого.
«Еще не до конца осознаю, что нахожусь на свободе»
— Какие были первые ощущения после освобождения?
— Первые ощущения — что-то вроде легкой панической атаки. Много транспорта, много людей, много велосипедистов, движения, шума. Первую неделю я переходила дорогу, только держа кого-то за руку. Потом начала ходить сама, потом научилась заново ездить на такси. И только потом — на общественном транспорте, потому что это было самое страшное.
Сейчас в каких-то бытовых вещах я уже более-менее адаптировалась. Но до конца все равно не осознаешь, что ты на свободе.
Например, вчера проходила мимо Warszawa Centralna. Там много полиции стоит группами. Ловлю себя на мысли: хочется сказать им «добрый день». Потому что, когда ты в системе и видишь сотрудника, но не поздороваешься, не повернешься к нему — это уже рапорт, наказание.
«Бусик может быть обычным. Но организм уже реагирует»
Остались сильные триггеры, мне не по себе, когда вокруг много людей. Не по себе, когда рядом проезжает микроавтобус. Это может быть абсолютно обычный бусик, ничего особенного. Но внутри уже срабатывает стоп-сигнал.
Ты видишь что-то, что напоминает о колонии, и организм реагирует раньше сознания.
Но я уже не встаю в шесть утра. Мне не хочется держать руки за спиной. Адаптация по большому счету состоялась, учитывая, где я была еще месяц назад. И это не колония в Гомеле.
— А что тогда?
— Меня больше месяца перед освобождением держали в СИЗО КГБ в Минске. И только сейчас я начинаю об этом говорить.
Возможно, они просто тянули время, потому что сами до конца не знали, когда будут переговоры, когда приедет Коул. Может быть, хотели таких, более медийных, держать просто рядом с собой и одновременно тянуть время. Не понимаю их логику.
С 7 марта по 19-е, до освобождения, меня вообще держали в одиночной камере в «американке». Когда вывозили из колонии, то я сначала подумала: а может везут просто на границу? Везли из Гомеля в Минск с натянутой на лицо шапкой. Когда спрашивала, куда везут и что происходит, ответ был один: «Сидим тихо. Не задаем вопросов». Когда шапку сняли, я увидела, что нахожусь в «американке».
А на следующий день первое, что у меня спросили: «Как вы отнесетесь к третьему сроку?» Весело, правда?
«У меня забрали всю корреспонденцию за пять лет»
— Тебе хоть как-то намекали, что дело идет к освобождению?
— Абсолютно нет.
Мне никто не говорил, что я буду освобождена. Никто не давал понять, что меня вывозят. Я не видела ни одного документа, который бы подтверждал помилование. И даже устно никто нам этого не сказал. О том, что мы свободны, я услышала уже на литовской границе. А так мы даже не знали, в сторону какой страны едем.
— То есть у тебя никаких документов, бумаг «освободительных» нет?
— Ничего нет. И паспорта в том числе. Там осталось все.
На этапе вывоза из колонии нельзя было брать с собой письма. У меня забрали всю корреспонденцию за пять лет. Абсолютно все. Письма, блокноты, дневниковые записи, личные заметки. Это просто исчезло.
— Ты вышла из того стрима с Площади Перемен? Многие после освобождения говорят, что с заключением время остановилось на том моменте, как будто сел в 2020‑м, вышел в 2025‑м, а ментально — как бы еще там. Те события были все время с тобой там?
— Вышла, безусловно, вышла. Я понимала, что я сделала свой кусок работы, более того тебе скажу: я была готова за тот стрим отсидеть те два года, которые нам с Дашей первоначально дали.
Я даже чувствовала, что я больше приобретаю опыта, какого-то веса даже в журналистской среде. И действительно же, работа была сделана качественно, мне за нее не стыдно. Учитывая еще, что в СИЗО день за полтора шел, то получалось, кажется, не так и много.
В принципе, в 27 лет я могла понять, что все равно много, но, конечно, мы надеялись, что будет какое-то альтернативное наказание. Домашняя химия, условно говоря. Ну и ок, такая работа того стоит — такие мысли были. Не было ощущения, что я просто потратила это время своей жизни.
Но все посыпалось, когда мне за полгода до освобождения инкриминировали измену государству. Сказали сразу: «У тебя будет 15 лет. Готовься к максимуму».
Морально я не была готова к этому, я готовилась выходить.
«Намека, что я могу не выйти на свободу по окончании срока, не было»
— Ты ничего не чувствовала, какой-то подготовки к новому делу?
— Никаких намеков. Мне было там тяжело, безусловно. Все время было моральное давление со стороны администрации колонии во время первого срока. Я бы назвала это и издевательствами, и даже психологическими пытками, направленными на то, чтобы я признала свою вину в организации той акции на Площади Перемен. Чтобы не продолжала утверждать, что я просто делала свою работу там. Но такого намека, что я могу не выйти на свободу по окончании срока, не было. Думаю, что они не знали до последнего момента сами о новом деле.
А потом появился этот следователь в феврале 2022-го. Обычный день, стояли на выходе после обеда, готовились идти на фабрику. И меня отвели в сторону — и началось вот это все.
— Все время шла речь о том, что суть твоего нового дела неизвестна даже родственникам. Сейчас можно говорить об обвинениях?
— Это абсолютно так и есть — суть дела была неизвестна моим близким. Но смотри, это дело под грифом секретности. Я давала подписку о том, что если я нарушаю этот гриф, то автоматически возбуждается новое уголовное дело за разглашение государственной тайны. А в Беларуси есть заложник — мой муж Игорь Ильяш.
Могу сказать, что суд был абсолютно закрытым, они оглашали уже только резолютивную часть, из которой ничего не понять по сути. Игорь зашел в зал, обменялись воздушными поцелуями — и все. То есть суть дела известна судье, прокурору и адвокату.
Я видела, как Игорь освещал это все. Я сильно этим восхищаюсь, но также всегда хотела, чтобы он понимал, что самые такие острые комментарии и сообщения очень быстро сказываются на человеке там. Либо тебя наказывают, либо издеваются. А если ты и без того медийная персона, то ты и так под колпаком все время живешь, понимаешь? Поэтому здесь я взвешиваю каждое слово, которое я говорю публично и даже непублично о Игоре.
О своем этом втором деле могу сказать единственное — в его основу лег журналистский материал.
И могу зачитать официальную формулировку, потому что мне повезло — у меня нет паспорта, но у меня есть оба моих приговора, обе мои апелляции и постановление о заключении под стражу. Вот что здесь сказано: «Не имея аккредитации журналиста средств массовой информации на территории Республики Беларусь, являясь представителем иностранной организации, осуществляла сбор и хранение в целях передачи и в последующем умышленно выдала иностранному государству Республика Польша сведения, составляющие государственные секреты Республики Беларусь».
— Выдача госскретов?
— Да, сначала мне инкриминировали именно выдачу, а потом, наверное, поняли, что выдать может только тот, кому по службе что-то такое доверено. Мне же, как понимаешь, не было доверено (улыбается). Я — журналистка. И тогда апелляция мне изменила приговор. Тот же срок оставили, но написали: «считать виновную осужденной за шпионаж».
— «Польская шпионка»?
— Получается, так, первая «польская шпионка» среди белорусских журналистов.
Кино о себе не смотрела
— В продолжение «польской» темы. Видела ли ты фильм «Под серым небом», который сняла Мара Тамкович?
— Нет, не смотрела. Потому что для меня это все еще очень болезненно, очень тяжело. Мне тяжело смотреть вообще кадры, где показывают, как Игорь без меня. Я знаю, что есть съёмки, как Игоря задерживают. Мне тяжело это
Я сначала думала, что посмотрю фильм Мары Тамкович вместе с Игорем. Но теперь чуть-чуть начинаю думать, что он же без меня смотрел. Так, может быть, такой публичный просмотр мой может как раз привлечь больше внимания к Игорю сейчас. Если пригласим, к примеру, представителей американского посольства в Варшаве, политиков, общественных деятелей, то это может сработать и в положительном плане. Вот о чем я думаю. Может быть, действительно, надо мне изменить мой взгляд на это и посмотреть в конце концов кино.
— В колонии знали об этой ленте?
— Лично мне Игорь рассказывал, а вот в целом, думаю, что большинство людей там об этом не знали.
Хочу подчеркнуть, что администрация колонии все время делала акцент на том, что о нас всех, о самых известных, и в частности обо мне, все забыли, в том числе мои коллеги, журналисты. Типа, «да вы что, никто там не будет вас встречать как героиню, вы никому не нужны, нам нужно с этим смириться и это принять».
И вот первый год ты в это не веришь, и второй не веришь, на третий начинаешь сомневаться, а потом думаешь: «Блин, я четыре года просидела, ну сколько можно?!» А к концу пятого года думаешь, мол, и правда забыли там уже все о нас.
Так, в конце 2025‑го я, наверное, начинала верить в то, что обо мне помнит только моя семья, а у остальных — своя жизнь. Я никого не осуждала, это нормально. Люди тоже столкнулись с войной, столкнулись с двойной эмиграцией, когда сначала уезжали в Киев, а потом были вынуждены бежать снова. Я не знаю, как бы я себя вела, поэтому я не осуждала, а просто думала: «Ну так, вероятно, есть».
Но когда начались американские освобождения, мне стало действительно тяжело. Я понимала, что, очевидно, должна быть в таких списках, но меня вычеркивают.
«Они бы не знали многих, если бы не работа белорусских демократических сил и институтов в эмиграции»
— Ожидания не оправдались насчет забвения?
— Да, меня не забыли. Несмотря на все, что происходило в мире. Они все это время помнили и поддерживали. Я нашла какие-то свои стихи, искусственным интеллектом положенные на музыку, нашла очень много видео, увидела мурал с моим изображением в Варшаве. Нет, ник о ком не забывали. Как и теперь мы, конечно, не забываем о тех, кто остается.
Игорь, Андрей Александров, Анджей Почобут, которого мы вообще несколькими странами ждем, да и много других достойных настоящих людей. Думаю, весь мир ждет их освобождения.
— Помогает ли всемирная огласка, на пользу ли распространение информации, проявления солидарности?
— Скажу честно, когда ты находишься там в заложниках, то эта огласка может в краткосрочной перспективе сказываться на тебе плохо. Она может быть либо поводом для того, чтобы наказать, либо вообще изолировать. Мы знаем, что с медийными лицами случалась ситуация инкоммуникадо. К большому счастью, я этого избежала. Это такое чудо своего рода.
Да, иногда это вредило, говорю правду. Но в долгосрочной перспективе стоит задать себе вопрос: а откуда же американская сторона могла узнать точные списки, кейсы, состояние здоровья, сроки людей, которых они включают и подают на переговорах в списках?
И нельзя здесь принижать роль и белорусских демократических сил, даже если это функция консультирования, она настолько важна, что позволяет фактически американцам формировать этот список. Это невозможно отрицать, правда?
Они бы не знали многих, если бы не огласка, если бы не интерес международного сообщества к проблемам политзаключенных Беларуси, если бы не работа белорусских демократических сил и институтов в эмиграции. И если бы не просто все те люди, которым болела все эти годы и болит до сих пор тема политзаключенных.
В долгосрочной перспективе я считаю, что такая огласка, публичность этой проблемы и продолжение внимания и американских, и европейских политиков, как говорят, центров принятия решений, чрезвычайно важна.
«Я возвращаюсь в журналистику»
— Ты сказала о наказаниях в колонии, как часто это было?
— Меньше, чем я ожидала.
Меня почти не сажали в ШИЗО. Мне говорили: «Мы знаем, как сделать больнее». И лишали встреч с родственниками. Иногда между встречами проходил год. Они хорошо понимали, куда бить.
— После всего пережитого ты видишь себя в профессии?
— Да. Я возвращаюсь в журналистику. Не на полную силу — пока еще врачи, анализы, восстановление. Но я возвращаюсь.
Хочу постепенно входить в работу и просто проверить себя. Потому что после такого перерыва естественно думать: а не потеряла ли я часть навыков? Но я очень хочу снова работать.
Кстати, но первое предложение по поводу работы поступило мне во время поездки в автобусе от белорусской границы до Вильнюса. Как думаешь, от кого? От Насти Лойко, мы ехали вместе, и она сказала, что готова свое первое интервью на свободе дать именно мне. Поэтому в скором времени смотрите на мое возвращение к журналистике на «Белсате».
«Беларусь другая. Минск уже другой»
— Что больше всего поразило после освобождения?
— Мир изменился очень сильно. Я увидела, что такое ИИ, например. Удивилась.
Вместе с тем, я теперь понимаю, что имели в виду люди, которые приезжали в колонию и говорили: «Беларусь другая. Минск уже другой».
Я же человек той пятилетки относительной оттепели — 2014—2019 годов, с того времени, в период той оттепели и в журналистику пришла. И если я где-то внутренне осталась, как ты о стриме спрашивал, то скорее там, а не в 2020‑м.
Когда я говорю, что скучаю по Беларуси, то в первую очередь скучаю по той пятилетке. Безусловно, я помню о всех нарушениях, задержаниях, но жизнь дышала, мы могли работать, ездить, снимать, делать репортажи в поле. Сейчас этого нет.
«Нет той Беларуси. И нет той журналистики»
— Когда мы с коллегами это обсуждали, они говорят: «А как вот возвращаться в профессию, если ты репортер, который большую часть своего времени проводил в поле, как говорят, а куда возвращаться?»
А как быть редактором, если у тебя просто нет корреспондентов на местах? Ты знаешь из соцсетей, что где-то произошло событие, но ты не можешь это проверить, у тебя нет инструмента. Это моя любимая часть работы была, когда нужно поехать в командировку и делать сюжеты оттуда, с места. Этого же не сделает никакой искусственный интеллект.
И вот этого сильно не хватает, как я теперь вижу, современной белорусской журналистике, потому что она вся в изгнании. А та, что в Беларуси, ну, это сложно назвать свободной журналистикой, а иногда и вообще журналистикой.
Мы делали свой собственный контент, который очень редко основывался только на информации соцсетей. А сейчас это осложнено не просто технически отсутствием корреспондента, но и осложнено большой опасностью для людей, которые могут даже не то что сотрудничать, а просто одноразово передать какую-либо информацию или написать анонимный какой-то комментарий.
Сидя в колонии, мы с девочками наблюдали, как привозили людей группами, такими волнами. Например, волна тех, кто, кого сажают за посылки политзаключенным, или волна комментаторов в 2022—2023‑м, или волна после так называемого референдума. Или за интервью и комментарии «экстремистам», как в свое время Дарья Лосик, а потом и мой муж.
Все стало опасным, все усложнилось и технически, и этически. Как делать журналистику в таких условиях? Мои стримы, наверное, будут востребованы только с каких-то, не знаю, международных событий. Но это не белорусская повестка, в лучшем случае региональная или вообще международная. И такое два раза в год, не больше. А что делать журналисту ежедневно? Много вопросов, конечно, которые у меня пока без определенных ответов.
«Настоящий день освобождения — когда выйдет Игорь»
— Во время встречи в Вильнюсе ты сказала, что твой настоящий день освобождения будет только тогда, когда выйдет Игорь.
— Да, это правда. И сейчас так скажу. Если они освобождают меня, но оставляют в заложниках Игоря, то это абсолютно та практика белорусских властей, которая на нас отрабатывалась все время.
Они знают, как сделать больно. У них есть инструмент, есть такая возможность, они это делают. Вынужденное расставание с Игорем — это полностью укладывается в ту тактику, которой они давили на меня все пять лет.
Это же даже и не выгодно самим белорусским властям, они же прекрасно понимают, что я начну говорить об Игоре, а я еще и знаю, как говорить. Я буду говорить так, чтобы тема звучала, чтобы его имя звучало. И я не дам забыть ни американским, ни европейским политикам, ни белорусам об Игоре.
Мы дождемся всех наших коллег и вообще всех политзаключенных.
Я очень надеюсь, что американцы поборются за то, чтобы у нас вообще был остановлен механизм репрессий, чтобы не отпускали десять человек и не набирали в тот же день десять новых заложников. Чтобы люди оставались в Беларуси в нормальной жизни, а не на репрессивных условиях. Тогда, возможно, уже можно будет думать о каких-то следующих шагах, даже о возвращении. В принципе, я — оптимистка, но что касается быстрых перемен, вряд ли. А я сама пока возвращаюсь в жизнь, профессию, к себе.
Катерина Андреева приняла престижную награду за стрим, за который попала за решетку
Катерина Андреева опубликовала первый пост после освобождения
«Работаем над этой целью». Джон Коул ответил на письмо Катерины Андреевой
Екатерина Андреева передала Дональду Трампу письмо о белорусских политзаключенных
Катерина Андреева: Чувствую себя динозавром или инопланетянином, который свалился с Луны на Землю и теперь просто учится ходить
«Гнюсь пануе над краем». Владимир Некляев посвятил стихотворение Катерине Андреевой
Сейчас читают
Нужен ли белорусский язык тем, кто говорит на русском? Азарёнок задался таким вопросом на СТВ, а выпускник Академии МВД предложил заменить уроки факультативами4444
Комментарии
што?