Двигаясь из российской глубинки к европейским границам, исследователь Иоганн Генрих Блазиус зафиксировал, как всеобщая апатия населения глубинной России внезапно разбивается о невидимую стену. За ней начинался мир худощавых людей в белых шапках, монументального барокко и кипящих городков — край, который категорически отказывался сливаться с метрополией.
Осенью 1841 года тридцатилетний немецкий зоолог Иоганн Генрих Блазиус, профессор Коллегиума Каролинума в Брауншвейге, вместе со своим другом, геологом графом Александром Кайзерлингом, завершал большую научную экспедицию. Их путь пролегал через самые глухие уголки европейской части Российской Империи. В своей фундаментальной двухтомной работе «Путешествие по Европейской России в 1840 и 1841 годах» Блазиус скрупулезно фиксировал все: от ледниковых валунов и видов летучих мышей до нрава местных полицмейстеров.
Но прежде чем попасть на белорусские земли, немецкий ученый столкнулся с выходцами из этого края далеко на севере, среди снегов и морозов.
Исследуя геологию в окрестностях Вологды, Тотьмы и Великого Устюга, Блазиус заметил, что среди флегматичных московских крестьян и коррумпированных провинциальных чиновников периодически встречались люди совершенно иного склада, образования и манер. Это были участники освободительного восстания 1830—1831 годов, высланные сюда после его разгрома.
Профессор отмечает, что в этих глухих городах «патриотам из последнего восстания» было назначено место для принудительного проживания. Ученый с явной симпатией и сочувствием описывает элиту бывшей Речи Посполитой, оказавшуюся в ледяной ловушке.
По его наблюдениям, изгнанники жили очень тихо и максимально изолированно, боясь даже лишним словом или жестом навлечь на себя еще больший гнев властей или привлечь внимание местной полиции, готовой придраться к любой мелочи.
Эта встреча вызвала в сознании европейца глубокий диссонанс. Он видел людей высокой европейской культуры, которые были отданы на милость системы, где все решал размер взятки и грубая сила.
Блазиус покидал российский север с тяжелым чувством. В своих дневниках он неоднократно жалуется на тотальное однообразие московских земель и постоянное вымогательство со стороны мелких чиновников и полиции, которые, по его словам, превратили государственную службу в инструмент открытого грабежа путешественников.
Двигаясь на юг, в сторону Киева, немецкий исследователь морально готовился к продолжению этой бесконечной скуки. Вскоре он был вынужден взяться за карандаш, чтобы зафиксировать совсем другой мир, который увидел там, где некогда простиралось Великое Княжество Литовское.
Однако прежде чем начать рассматривать лица местных жителей и изучать их обычаи, немецкому профессору пришлось в буквальном смысле бороться за выживание на имперских трактах.
Белорусское бездорожье
Пересекая границы современной Восточной Беларуси, Блазиус с интересом фиксирует изменения ландшафта: ледниковые валуны, долины Западной Двины и Днепра, появление новых видов деревьев. А еще иностранец на собственной шкуре ощутил, что такое знаменитые российские дороги во время осенней непогоды.
Имперские тракты, проложенные по приказу сверху без учета рельефа, превращались в сплошные болота. Блазиус упоминает «бездонные дороги» и «глубокую уличную грязь», в которой экипажи вязли по самые оси. Если же путешественникам приходилось пересекать реки, начинался настоящий аттракцион на выживание.
Особенно ярко профессор описывает переправу через реку Каспля в Сураже (современная Витебская область). Здесь функционировал «плавучий мост», построенный из вертикально забитых стволов и положенных поперек досок. По словам Блазиуса, эта конструкция «больше плавала под водой, чем над ней».
«С каждым нашим шагом поперечные бревна опускались под воду, и мы должны были прыгать с доски на доску в самых нелепых позах, чтобы напрасно не идти выше щиколоток в бурной струе по мосту, который находился как раз под водой, — пишет зоолог. — Крестьяне же и евреи рассуждали просто: бревна там есть, — и шли напрямик [через воду]».
Почему белорусы — «белые»?
Пересекая границы белорусских земель, Блазиус сразу замечает, как меняется не только ландшафт, но и сами люди. Как профессиональный зоолог, он имел глаз, натренированный на фиксацию мельчайших анатомических деталей, поэтому его этнографические наблюдения за внешностью местных жителей имеют особую ценность.
Он отмечает, что антропологический тип кардинально отличается от соседей. В своих заметках Блазиус фиксирует, что среди местного населения преобладают совсем другие черты: если москвитам свойственны более округлые формы, то здесь исследователь видит вытянутые лица, высокие носы с горбинкой («hohe und gebogene Nasen») и более худощавое телосложение.
Но больше анатомических особенностей немецкого профессора впечатлил гардероб. Еще находясь на пограничье с Московией, он обращает внимание на странный контраст: местные мужчины носили специфические головные уборы, которые раньше нигде ему не встречались.
«Мужчины носят преимущественно заостренные или сужающиеся кверху бело-серые валяные шапки со слабо отогнутыми или прилегающими полями, которых внутри России не увидишь», — пишет Блазиус на страницах своей книги.
Ученый даже делает неожиданный вывод, пытаясь по-дилетантски объяснить происхождение самого названия белорусского народа. Он считал, что именно этот характерный светлый головной убор, который резко отличал местных от соседей-великороссов с их «черными и четырехъугольными меховыми шапками», и дал имя целому этносу:
«…и которые [белые шапки], возможно, и принесли жителям название белорусов (Weißrussen), что иначе ничем особенным не обосновано».
Безусловно, с точки зрения современной этимологии и истории происхождения названия «Белая Русь», это предположение немецкого профессора выглядит наивным. Но сам факт, что для заезжего европейца белорусы были визуально отличительны на фоне великороссов, достоин внимания.
«Цыбулизация» барокко
В Витебске, Орше и Могилеве немецкий профессор фиксирует, что здешняя архитектура и сама организация городского пространства не имеют ничего общего с увиденным им ранее в Московии. Это были типичные европейские поселения, где над жилой застройкой доминировали монументальные каменные храмы.
Блазиус с интересом рассматривает униатские и католические костелы, построенные в стиле барокко (который он преимущественно называет результатом «иезуитского влияния»), точно отмечая их главное визуальное отличие от московских церквей: наличие двух башен по бокам от главного портала и обилие барочных украшений на фронтонах.
Восхищаясь величием этой архитектуры, исследователь пытается объяснить немецкому читателю ее происхождение и сложную историческую судьбу самого края. Будучи протестантом, Блазиус смотрит на религиозные конфликты прошлого без лишних симпатий к любой из сторон. Рассуждая о временах Речи Посполитой и появлении католических орденов, он пишет:
«Но уже с середины XVI века мы видим, как латинские монахи терроризируют древнерусскую Литву [altrussische Lithauen], считая ее своей законной собственностью, и выбрасывают из домов и церквей в Витебске иконы…»
Под «древнерусской Литвой» автор, естественно, имеет в виду Великое Княжество Литовское, которое объединило значительную часть древнерусских земель. Для немца даже восточная Беларусь все еще оставалась той давней Литвой, а ее пограничными столпами — те самые памятники барокко.
Однако в 1840 году Блазиус становится свидетелем того, как новая власть пытается ассимилировать этот край. Ученый наблюдает, как на старые католические и униатские базилики начинают искусственно насаждать элементы московского зодчества.
Блазиус открыто насмехается над тем, как на западные барочные башни налепляются «цыбулеобразные купола» (Zwiebelkuppeln), чтобы таким образом храмы были «русифицированы» (russifizirt). Эта архитектурная эклектика, когда на изящный европейский фундамент насильственно ставился московский купол, казалась ему безвкусной и неуместной.
Шкловский Вавилон
Если в московских губерниях немецкого профессора угнетала тотальная апатия местных жителей, которые без приказа сверху или вмешательства полиции обычно не проявляли никакой инициативы, то в белорусских землях он попадает в эпицентр коммерческой лихорадки.
Главными двигателями этой экономики были евреи. Ученый удивляется тому, как они монополизировали буквально все сферы обслуживания и логистики. В отличие от российских крестьян, которые боялись оторваться от своей земли, местные евреи держали корчмы, управляли почтовыми станциями, работали извозчиками и брались за любую работу, которая могла принести хоть какую-то прибыль.
Блазиуса сильно впечатляет этот парадокс: среди крайней бедности, разорванной одежды и непролазной грязи немощеных улиц бурлила неимоверная, почти европейская жизненная энергия и предприимчивость.
Квинтэссенцией стал Шклов, который немецкий путешественник называет просто «еврейским городом» (Judenstadt). Когда экипаж Блазиуса поздно вечером прибыл в шкловский постоялый двор, измученные холодом и бездорожьем ученые надеялись на тихий отдых. Однако их комната мгновенно превратилась в то, что профессор сравнил с голубятней.
Двери не закрывались ни на минуту: один торговец принес горячий, запеченный в золе картофель, другой предлагал сочные местные груши, третий продавал баранки. Когда же немцы, надеясь откупиться от назойливого сервиса, купили все эти лакомства, на пороге появились новые коммерсанты — на этот раз уже с лотерейными билетами. Исследователям пришлось буквально выставить эту толпу за дверь, чтобы наконец поспать.
Блазиуса радует и то, что местные торговцы разговаривают с ним и между собой на идише, который немец воспринимает как испорченный немецкий язык. Профессор отмечает, что местные жители, видимо, чувствуют себя «близкими к германскому сердцу», и с удовольствием фиксирует в дневнике знакомые слова: «Stub» (комната) или «Mauer» (стена).
Прочь из полицейского государства
Пересекая земли бывшего Великого Княжества Литовского, Блазиус приближался к границам Европы. Финальным аккордом путешествия стал инцидент в городе Шавли тогда еще Виленской губернии (Ковенскую губернию создадут только в 1842 году; теперь это Литва), где немецкий профессор столкнулся с наихудшими проявлениями российской полицейской и бюрократической системы.
Прибыв на местную почтовую станцию, Блазиус обнаружил, что из его экипажа исчезла ценная шляпная коробка. Он обратился к местному полицмейстеру, надеясь на быстрое расследование и поиск вещей.
Полицмейстер, не имея ни доказательств, ни желания разбираться в деле, быстро нашел «виновного» — извозчика, который вез ученых. Офицер приказал раздеть крестьянина и подготовить плети. Когда Блазиус, шокированный таким дикарским подходом, попытался вмешаться, полицмейстер удивленно спросил: не хочет ли уважаемый господин, чтобы порка продолжалась, пока виновный не признается?
Блазиус понял, что полицмейстер не ищет правды, а избиение было демонстрацией власти перед иностранцем, а, возможно, и местью за то, что европеец не догадался дать взятку перед началом «дела». Блазиус категорически отказался участвовать в этом насилии и заявил, что отказывается от дальнейшего поиска своих вещей, так как не желает, чтобы человека пытали без суда и доказательств.
Это вызвало у полицмейстера еще большее подозрение и раздражение. Чиновник нашел новую зацепку — паспорт исследователя. Выяснилось, что документ Блазиуса был выписан из Петербурга до прусского Тильзита, а не дальше в Европу. На этом абсурдном основании полицмейстер заявил, что путешественник не имеет права ехать дальше и получать почтовых лошадей. Профессору пришлось нанимать частные экипажи, чтобы сбежать из царства беззакония и самоуправства.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬ
Умерла Светлана Курс. В её произведениях сочетались магия живой жизни и беспощадный психологизм. А в публичных выступлениях и ФБ — резкий антиимпериализм и элегантный лиризм14
Умерла Светлана Курс. В её произведениях сочетались магия живой жизни и беспощадный психологизм. А в публичных выступлениях и ФБ — резкий антиимпериализм и элегантный лиризм
Статкевич о протестах в Украине: Если вы избрали с таким преимуществом президента и одновременно Верховного главнокомандующего, то дайте ему управлять2727
Комментарии
А цяпер нашчадкі акупантаў і забойцаў кажуць аб "брацтве" і "трыадзіным народзе".