Страна Буга. Проехались от Влодавы до Супрасля в поисках утраченного рая
На северном Подляшье до сих пор встречаешь следы белорусскости — многие люди там твердо держатся своих корней. С южного Подляшья неполяков выселили в 1947 году во время операции «Висла», вернуться смогли не все. Там порой как в пустыне. Страна Буга — это не только люди, но и потрясающие пейзажи и неожиданные ассоциации. А белорусы Подляшья и трудолюбивые, и умные, и «правильные», как говорили наши мамы. Костомолоты — Кодень — Яблочин — Влодава — Голя — Бяла-Подляска — Пратулин — Янув — Гнойно — Мельник — Грабарка — Супрасль.
Ездили на машине. Один из нас записался на велопробег вокруг Буга по маршруту Мельник — Семятыче — Грабарка — Дорогичин — Гнойно — Мельник. Поэтому мы три дня поездили вместе, а один день он катался без нас. И жилье снимали с привязкой к заезду на велопробег. Ночевали две ночи в Бяла-Подляске, а две ночи — в Семятыче. Свободных агроусадеб на самом Буге по доступным нам ценам не нашли. (Искали за две недели до выезда, стоимостью до 100 долларов за ночь на 4 человек через Booking и Airbnb, с рейтингом выше 9, в тихих местах и с хорошими отзывами).
Я прошу прощения, что не так много сделал фотографий. Я сначала не думал писать, думал, что это будет просто частное путешествие. А потом все-таки решил написать.
Костомолоты
Начали с Костомолотов (напротив них, на белорусской стороне — Заказанка).
В Костомолоты все едут ради старой церквушки, она во имя Святого Никиты, и в ней большая икона святого Никиты XVII века. Икона была подарена церкви, как гласит дарственная надпись кириллицей, «Феодорой из Прилук» — а Прилуки это село в километре к северу, но на правом берегу Буга, ныне в РБ.
Та церквушка — единственная на всю Польшу «неоуниатская», результат попытки возродить унию в 1920‑х годах. В церкви католические священники служат на церковнославянском. Церковь была объявлена «санктуарием униатов Подляшья» (о сложной истории XIX века с униатами Подляшья расскажу ниже).
Церковь построили в начале XVII века. То ли это самое здание, или его заменили в XVIII веке? Сведений нет — значит, скорее всего, та же самая старая церковь, но стопроцентно сказать нельзя, потому что углеродный анализ стен не проводили.
Это старое-престарое поселение в десятке километров к югу от Тересполя, дорога вьется над Бугом, та самая, по которой ездили здесь уже с тысячу лет.
Костомолоты впервые упоминаются, когда Витовт подарил их брестским августинцам. Из них был родом бывший депутат польского Сейма в 1920‑х годах от Брестского округа Василь Дмитриюк и еще целая плеяда деятелей, в том числе переводчик Шевченко на польский.
Жизнь здесь шла и задолго до Витовта. Славяне как раз по Бугу поднимались, до них по большой реке спускались и поднимались разные народы, в том числе готы. Буг испокон веков был как автострада для передвижения людей — пока в XX веке впервые не стал глухой границей.
Разочарование: вокруг старой церкви за последнее десятилетие понастроили… ну как бы сказать… Это еще не подобие Свято-Елисаветинского монастыря в миниатюре — но уже на пути к тому. В таком, знаете, православном стиле, каким его себе представляют ультракатолики: золотые луковки и яркие краски.
Но церковь ухоженная. Правда, внутри она теперь полностью ярко расписана. Все такое, каким оно здесь никогда не было. И нигде никакого знака и следа того языка, на котором здесь испокон веков говорили и на котором подписала икону та Федора из Прилук.
Кладбище тоже «благоустроили» — на тот же манер, на который благоустраивают их у нас: вырубили все деревья. На новых могилах все надписи — по-польски. В Беларуси сплошь по-русски, а там — по-польски, ничего — по-нашему.
Православные в 2003 году поставили в Костомолотах, в пику неоуниатам — для которых они анафема, православную церковь имени Серафима Саровского. Точнее, первую церковь в пику неоуниатам костомолотцы перестроили из одного из домов еще в 1920‑е — в той унии они видели хитрый способ ополячивания, поэтому туда ходили мало какие семьи. Ту церквушку в 1938‑м поляки разобрали — тогда власти проводили операции по сносу православных церквей на Подляшье и Холмщине, хотели этот регион в первую очередь полонизировать.
После прихода немцев люди — в Костомолотах было сильное национальное самосознание, неслучайно отсюда и депутат происходил — сразу поставили новую церковь. Но она сгорела зимой 1944 года — сожгли, наверное, польские партизаны. И вот теперь стоит эта церковь: здание перевезено из Добрывод под Клещелями. Такая вот сложная история.
Священник в униатской церкви, из ордена облатов, успел в коротком разговоре высказаться и против неблагодарных украинцев, и против Радослава Сикорского — «пан пшэцеж ве жэ он ест агэнтэм?», и его жены — «пшэцеж, жыдуўка, прошэ пана».
Священник в православной церкви — он же единственный монах в монастыре при ней, успел в коротком разговоре сказать, что в Украине русских убивают пулями, и не верьте, что там поляки не воюют, воюет полторы тысячи спецназовцев. «А тут, в Польше, людей убивают по-другому — едой и вакцинами».
Короче, ой-ой-ой. Или даже: о боже, боже.
Я даже подумал в расстройстве: зачем же мы сюда поехали. Но дальше все будет не настолько печально, как в Костомолотах. Особенно если не разговаривать со слугами божьими, а просто любоваться архитектурой и ландшафтами.
Православный священник при этом был единственным в Костомолотах, кто поддержал разговор «по-нашему». Женщины лет 50—60 в церкви и на кладбище уже только по-польски с нами говорили. Правда, мы не особо с кем останавливались поговорить, старались ехать побыстрее.
Когда я первый раз там был в конце 1990-х, местные люди еще чисто говорили на красивом тамошнем украинском говоре. Помню — первый человек, которого я там тогда встретил, был мужик, шедший с рыбалки, с Буга. «А витэ чии будэтэ?» — начал расспрашивать он о наших корнях. Пара десятилетий — и все.
На землях ПГРа здесь теперь массово выращивают подсолнухи — их много на всем Подляшье теперь.
К Бугу подход не загорожен, все по-старому. Только видеокамеры теперь следят. Но мы, как не поляки, и не ходили уже — мало ли что.
Дальше в первый день мы поехали в Кодень, Яблочин, Влодаву и Голю.
Кодень
Кодень (это напротив Страдичей с белорусской стороны) — столетиями был первым городом на дороге из Бреста на юг, в Рим, через Люблин и Краков.
В Бресте была и поговорка о благословенном, благоприятном южном ветре: «вецер з Кодня то ласка гасподня».
Кодень жив, туда едет большой поток паломников в «Basilica Minor». Потому что там хранится образ Божьей Матери, украденный Сапегой из Рима (можно и так было, оказывается).
Пообедали там в столовой для паломников — суп из лучших круп и котлет схабовы с картошкой.
На замке там восстановлены фундаменты дворца. А вся территория бывшего замка обустроена под Кальварию.
Завораживает построенная Сапегами на Замке позднеготическая православная церковь Святого Духа. Точнее, православной и униатской она была до 1945 года, а после того стала католической — хотя в Кодени есть православный приход, в более новой церкви.
Ради одной ее стоит ехать в это путешествие. На всю Беларусь церквей той эпохи — единицы: Сынковичи, Мурованка. Коденьская — в одном ряду с ними.
Раньше не знал, что ее строили зодчие из круга Бартоломео Береччи — итальянского архитектора, который переехал в Краков из-под Флоренции примерно тогда же, когда и Сигизмунд Старый женился на Боне Сфорца, а Скорина, отучившись в Падуе, в Праге напечатал свои первые книги, в это самое время, а Микеланджело работал в Риме.
Живо так представляется, как итальянцы командуют кладкой этой церкви, а по вечерам на лодках плавают на другой берег, в Страдичи, и там учат популярному в этом сезоне во Флоренции carnascialesco прапра…прабабушку Маргариты Левчук.
Славатыче
Славатыче (это напротив Домачево с белорусской стороны) стоят пустые, так как переход же все еще закрыт, но выглядят по-прежнему богато, разжились на приграничной торговле.
В Славатыче интересно приезжать на Гоготы — здесь сохранился этот шумный и яркий обряд, традиция бесчинств на Щедрый вечер. Здесь ряженые переодевались в «бородачей» и так ходили, колядовали.
Яблочин
Яблочин нас, пожалуй, больше всего впечатлил. Сам монастырь — словно мини-дендропарк с невысокими зданиями, вписанный, даже вросший, в окружающий ландшафт.
На вечерне в непраздничный день человек десять стояло каких-то людей — то ли из близлежащих деревень, то ли случайных туристов. Службу можно слушать везде: она транслируется во всех зданиях.
А вокруг там сохранилась надбужанская долина такой, какой она была веками и какой с белорусской стороны почти нигде нет из-за мелиорации, колхозности и закрытости пограничной 800-метровки. Полевые дороги петляют между старицами, перелески, луга, величественные одинокие дубы. На этих пойменных лугах особенно в июне должно быть красиво, но, может, и осенью. Мы постояли, пофотографировались возле старого поклонного дуба. А будь у нас время, то просто хотелось бы там погулять. Словно в другой век переносишься.
Влодава
Влодава (это напротив Томашовки с белорусской стороны) — в своем старом центре словно еврейский городок из 1930-х.
На Рынке все, что должно быть на Рынке в уважаемом еврейском городке, и даже развешаны копии плакатов столетней давности о ремесленной школе для христианской молодежи. Ну и «Жабка кафе» с фритками и пиццами тоже. Как же в Польше и без «Жабки кафе».
Искали высокое место, чтобы увидеть Беларусь и место схождения трех государств — Беларуси, Украины и Польши, но не смогли. С Замковой горы раньше было видно, но теперь выросли деревья на склоне. Хотя, может, зимой и увидишь.
Голя
Совсем под вечер добрались до Голи — скансена, который создала семья украинских интеллигентов Тадея и Алины Карабовичей. Тадей преподавал в Люблине, Алина — учительница. Там старый дом, ветряк, амбары. Люди живут тут же рядом. Сама деревня тихая и глухая, но живая. И многое там осталось аутентичным, в том числе старая церковь.
С самим Карабовичем не пересеклись, он в тот день был занят. А помнится «Наша Ніва» в конце 1990‑х, еще в доинтернетное время, переводила его верлибры с украинского языка.
В Голе хорошо, тут хочется остановиться на день, просто погулять и посидеть. И старый дом XIX века, и ветряк, и плетеный из лозы амбар, перевезенный из тех самых Костомолот, здесь в своей естественной среде. Нет ни той дурной слащавости, ни золотых куполов.
И транспарант протеста стоит против строительства где-то рядом гигантской солнечной электростанции: «она разрушит пейзаж».
Места за Влодавой пустынные: леса, леса. Как сказал нам позже доктор наук Олег Латышонок: «Там страшно. Как людей вывезли в 1947-м, так все и стоит пустыней».
Переночевали, на второй день немного погуляли по Бялой-Подляске и поехали берегом Буга на северо-запад от Бреста.
Бяла-Подляска
Бяла повятовая — довольно однообразная, но чистая, богатая, как вся польская провинция. Тщательно восстановили замок Радзивиллов, но белорусам особенно нечего смотреть, белорусских следов здесь нет, хотя это исторически и Подляшье — разве что интересуешься историей Радзивиллов, но я вот нет.
Малые немного побегали по восстановленным грабовым лабиринтам замковых посадок. Поели рассольника, холодника и клецок жареных в бяльской столовой на Рынке: столичным людям то, может, и дикое место было бы, а нам понравилось. Рассольник как положено, и холодник по классике.
Пратулин
Потом поехали в Пратулин — это санктуарий на месте гибели тринадцати униатов, которые в 1874‑м не пропускали православного попа в свою церковь.
Пратулин лежит примерно напротив Мотыкал с белорусской стороны, в живописной, волнистой и волнующей долине Буга.
Место особенно тем, что эта деревушка благодаря заботам ее владельца Павла Франтишка Сапеги в XVIII веке на какое-то время получила права города (можно было и так — некоторым), проводила ярмарки, хотя деревней и оставалась. (Деревня исторически называлась Горново, но Сапега переименовал ее в Пратулин от латинского слова «пратум», что означает луг, пойму.)
Нередко жители бывших городов и местечек сохраняют особые гордость и достоинство, неосознанную идентичность. Наблюдал то же самое в Городной Столинского района, в Мотоле Ивановского района. Возможно, память о городском прошлом, мещанская гордость и поспособствовали тому, почему здесь сопротивление переходу в русское православие было особенно упорным.
Место трагическое, и этот трагизм особенно остро воспринимается на фоне идиллической надбужанской долины. Но и здесь все это сделано и подано так, что не раскрывает исторической правды.
История униатов Подляшья — это сложная и не каждому понятная история людей, которые настолько не хотели становиться русскими, что стали поляками, лишь бы русскими не быть.
В отличие от униатов Беларуси и Волыни, которых перевели в православие в 1839 году, униатов Подляшья и Холмщины не перевели, потому что эти территории принадлежали формально автономному «Царству Польскому» (формальность вроде бы, а сознание формировала). За их перевод взялись только в 1870‑е годы, но 35 дополнительных лет воспитания в униатской традиции, причем это уже были времена более развитого образования, освобождения крестьян, повлияли на сознание. К тому же за это время и многие крестьяне ясно увидели, что такое царская Россия в реальности. К тому же на людей здесь влиял факт тесного сосуществования с католиками, которые в быту и языке здесь мало отличались от униатов тогда: у большинства были те же обычаи, кроме формы богослужений. (На 1861 год в пределах пратулинского прихода жили 1850 униатов, 1251 римский католик, 62 еврея, 32 протестанта и 14 мусульман.)
Поэтому на Подляшье уже во многих местах переход в православие вызвал существенное сопротивление. А главное, когда еще через 30 лет, в 1905 году, царь Николай II под давлением революции разрешил свободу вероисповедания, но не разрешил восстановить Унию, то очень многие — но не все (Костомолоты, Кодень, Голя тому примеры) бывшие униаты Подляшья и Холмщины перешли в римский католицизм, лишь бы только не оставаться в русском православии.
Для поляков это момент культурного триумфа: униаты по своей воле перешли в католичество, которое тогда здесь было синонимом польскости.
Для белорусов и украинцев это неоднозначная история. В отличие от Беларуси, где католичество стало важной частью национальной идентичности, нациообразующим отличием от России, где из католических семей вышли многие классики национальной культуры, идеологи, политики, в нынешней Польше непольскость сохранилась только там, где православие. Вместе с переходом в католичество за несколько поколений стерлись и национальные различия, произошла полная полонизация. Теперь в Пратулине не найдешь разницы между потомками тех 1850 униатов и 1251 римского католика.
Все исключительно по-польски, только фамилии на кладбищах все наши, на -ук. Как на другом берегу Буга: фамилии на кладбищах те же самые, Кравчук, Парфенюк, Дмитрук… Только все по-русски. Как в Брестской крепости, где тоже один нужный доминирующей нации эпизод истории возведен в абсолют, и нет никакого упоминания о других событиях, которые происходили здесь, о людях, для которых эта земля была своей.
А это справедливо даже с христианской точки зрения, когда так стирается целая традиция, целый отдельный мир? Этого ли хотели мученики, которые держались за свою униатскую веру, за свою литургию Иоанна Златоуста, но с местными, а не русскими традициями?
Санктуарий в Пратулине-то и чистенький, и с размахом заложен, но все это по-провинциальному слащаво и с полным игнорированием белорусскости и украинскости: а какой была та традиция, которую они ценой смерти защищали? кем они себя представляли? на каком языке говорили? чем отличались от других людей в этом мире? В этом санктуарии создается впечатление, что они были «поляки от крови и костей», но ведь они ими не были.
На месте той маленькой церквушки, возле которой погибли те мученики-униаты (ее нет, может, ее еще при царе разобрали? ведь православным при царе сделали и костел, который через дорогу от нее? информации я не нашел), поставили перенесенный из-под Люблина деревянный костел с чисто католическим интерьером. Об униатской, восточной традиции или местном говоре нигде ни слова.
Обидно, как стирают разнообразие там, где оно могло бы быть величайшим богатством, где оно мирно формировалось веками.
Луги
Рядом еще одно колоритное поселение — Луги, в него ведет дамба. Мы туда заехали, потому что мне врезалось в память, что много фотографий оттуда было в красивом фотоальбоме о Надбужском крае, который лежал в доме, где мы останавливались, в Бялой.
Альбом этот небанальный. Он называется «Буг. Пейзаж ностальгический». Его создал фотограф Артур Табор. Он был родом из Радома, но учился в Седльце и влюбился в Буг, и там купил дом и поселился. Такой фотограф, чем-то стилистически похожий на Клещука: и старых людей любил и умел снимать, и пейзажи. И фильм о Буге создал. Погиб в 56 лет, снимая природу Монголии: сорвался со скалы.
По дороге из Пратулина на Луги сохранился старый плес с конструкцией для хранения зимой бочек с солеными огурцами. Вода в этом году низкая, поэтому они из нее торчат.
Янув-Подляски и «Надбужанская Швейцария»
Потом дорогой вдоль Буга — за холмы этот берег называют «Надбужанской Швейцарией» — поехали в Янув-Подляски. Один из милых городков, которых над Бугом целая вереница.
Особенность этих городков в том, что они то получали, то снова теряли, то снова получали городской статус (Януву его, в частности, в очередной раз вернули в 2026 году, в надежде оживить). И во всех этих Януве, Кодени, Дорогичине, Мельнике теперь живет либо столько же людей, либо в разы меньше, чем жило в XVI веке, когда был их золотой век. Такой их шарм — они застыли во времени: те же площади-рынки прямоугольные в центре, а в центре тех площадей — прямоугольные торговые ряды одноэтажные, те же придорожные кресты, те же лавочки еврейского типа.
Янув был резиденцией католических епископов волынских. Они сюда временно перебрались когда-то в XV веке после набега татар на Луцк. Но нет ничего более постоянного, чем временное.
В Януве в одном углу центральной площади нам молодой мужчина насыпал белого налива: он набрал их, вернувшись с работы домой, чтобы не валялись, а тут мы прогуливаемся. Деревянный дом такой — мы бы и сами собирали так яблоки, чтобы не валялись, если бы возвращались под такой яблоней к своему дому. Видит, что мы смотрим, как он собирает, и нам предложил (говорил он с сильным заиканием) — а я смотрел на него, как он собирает, потому что вспомнилось мне, что последняя перед смертью запись Светы Курс была: «А белы наліў ужо прадаюць?».
В кондитерской на той же площади купили мы на вечер себе пирожные-шишки двух видов, бурые и рыжие, и белый пирог безе с жареным миндалем.
На той же площади в другом углу сохранилась заправка 1928 года, доисторическая. А на той же площади в четвертом ее углу былая семинария. Потому что Янув перестраивали те епископы Луцкие, их дворец там сохранился, в нем теперь пятизвездочный отель, люди приезжают ради красоты и уникального конного завода, который здесь существует уже 200 лет.
Открытием для меня стало, что местные люди выпускают журнал «Краіна Бугу».
Гнойно
От Янува поехали на Мельник. Деревни здесь все ухоженные, заброшенных домов нет совсем, бедных нет, в этом контраст с белорусским берегом.
По дороге в Гнойно есть смотровая башня с видом на Буг. Таких смотровых башен в Польше много настроили, но с этой, с высокого обрывистого берега, самый красивый вид. Туда стоит заезжать.
Далее там идут деревни Барсуки, Серпелице, Клепачев, Забужье — они почему-то страшно популярны, там много супердорогих домов. Может, потому, что это уже не на самой границе, а немного дальше от нее, и между Бугом и лесами.
Из Забужья в Мельник ходит паром, такой ручной. Второй такой ходит в Дорогичине из города в урочище, которое называется «Бужиски». Но мы на машине на паром не попали, потому что в этом году в Буге, как и в Дунае, Рейне, Припяти и Висле (но в отличие от Вилии, Немана и Двины), низкий уровень воды, и с 7 июля до нового распоряжения паромы возят только пеших, велосипеды и мотоциклы.
Мельник
Большим открытием этой поездки стал Мельник — поселение, которое было когда-то городом Руси и через которое шла дорога с Волыни через Брест на Ятвезь: в летописях пару раз упоминается как место, где волынские князья молились перед походами на ятвягов или прятались на краю земли во время походов монголов.
Называется Мельник так, потому что стоит на меловых горах, и месторождение мела до сих пор разрабатывается.
Места глухие, малолюдные, с одной стороны могучий Буг, с другой — меловые горы с растительностью, характерной для засушливых, на меле вода не держится, гор.
Даже термин для них есть: ксеротермическая растительность, по-польски красиво — «муравы».
Раньше горы стояли голые, потому что овцы и козы объедали их, а сейчас проблема: зарастают кустарником, потому что овец ведь больше не держат люди.
Насобирали на одной из гор чабреца, душицы и тмина на зиму.
Местный человек Николай с чисто нашей фамилией Король в котловине между горами высадил промышленный виноградник и открыл винодельню.
Православные конкурируют с католиками по количеству поставленных крестов.
На ухоженном доме табличка: «Здесь живет солтыс».
Коты повсюду.
Я повез одного из нас рано утром, потому что оттуда стартовал велопробег, а там в семь утра возле церкви четыре мужика тусуются — не пьяницы, просто мужики. Оказалось, ждут автолавку.
Дорогичин
Дорогичин отмечен в истории тем, что здесь в 1253 году Даниила Романовича Галицкого короновали королем Руси. И точно известно, что это произошло в этом замке на высокой горе, о которую разбивается и поворачивает даже могучий Буг, максимально далеко от монголов. Одновременно с Даниилом, в рамках того же дипломатического наступления Рима, был коронован и Миндовг. Где — историки еще не выяснили.
Дорогичин, как и описала его мне родственница перед нашим путешествием, сонный. На Замковой горе по-прежнему четыре выцветших польских флага, памятник восстановлению независимости Польши — и ни одного упоминания, кого же здесь короновали. Такое замалчивание истории — хотя обратное могло бы быть туристической изюминкой.
Все эти восточные земли, кроме тех, где живет существенная доля православных, последние десятилетия голосовали за националистически-консервативную ПиС, а не за либеральную Платформу.
В Дорогичине еще и испортили величественный вид с замковой горы: строят там велосипедно-пешеходный мост через Буг — тандемный, провинциальный.
Однако на другой берег-то вид неизменный: людские усадьбы на исторском посаде, православная церковь, францисканский костел. А в долине между замком и городом — еще и отлично сохранившийся гигантский советский дот линии Молотова.
Семятыче
Ночевали мы две ночи в Семятыче: город живой, «почти местный мегаполис», как написал мне друг, которого 2020‑й забросил в Киев, а 2022‑й — в Варшаву. (Друзья на лето снимают домик на Подляшье, «чувствуем себя почти как на Новогрудчине», — говорит он.)
В Семятыче производят сыр камамбер «Президент» и замороженные овощи «Урлеманс». На Подляшье много кабачков сейчас сажают, везде кабачки, кабачки — гектарами.
Грабарка
На Святой горе Грабарке тихо и мило, хотя благоустройство, европейские деньги и туда добрались лет десять назад, правительство Польши выделило.
Под горой базарчик. Тамошние люди продают туристам травы, мед, грибы и ягоды.
Церковники борются с обетными платочками, чтобы их не вешали на деревья — вечная история.
В слове «Грабарка» по-белорусски ударение на первый слог.
Залешаны
На следующий день заехали еще в Залешаны, сожженные в 1946 году во время рейда партизан Райса «Бурого». Там местные люди сами с большим тактом сохранили память: места тех домов, где убили и сожгли людей, оставили незастроенными.
Деревня отстроилась, а среди нее зияют, как щербины во рту, те два пустых участка — только сады покошены, без домов.
Внучка одного из убитых создала в Залешанах маленький женский монастырь. Она сама постриглась в Греции, поэтому и этот монастырь поставила в греческом стиле.
Бельск
Бельщина — это уже «край Буга». Здесь уже «край Нарвы». Но также сердце Подляшья.
В Бельске поели во вьетнамском кафе «Ханой» на Рынке перед Ратушей. Оно находится рядом с домом, где Ежи Гофман снимал культового «Знахаря» по роману земляка Кастуся Шиталя, Тадеуша Доленги-Мостовича.
Очень вкусно, ну очень. И гигантские порции, и скорость, и ласковое обслуживание, не то что в типичном минском кафе.
В Бельске сохранилось городище XI—XIII веков.
Город немаленький, в центре парк, а в центре парка — модная теперь в Польше tężnia solankowa — мини-градирня, а в реальности такая инсталляция-фонтан, в которой соленая вода все время течет по ракитнику или терновнику, создавая «морской воздух». Люди приходят к ней подышать морем. Такая мода, такой новый обычай.
Белорусский лицей имени Бронислава Тарашкевича переживает тяжелые времена после 2022 года: белорусский язык перестал быть востребованным среди молодежи. Кто же сейчас в Беларусь поедет учиться?
Заблудув
На дороге — Заблудув. На днях прошла новость, что на Афоне обнаружили три неизвестных ранее экземпляра Острожской Библии. Для ее создания печатник Иван Федоров, выходец из Беларуси, использовал тексты Скорины. Тот Федоров перед Острогом успел поработать в Заблудуве, тогда это был Гродненский повет, у гетмана Григория Ходкевича, где вместе с другим белорусским печатником, Петром Мстиславцем, издал «Евангелие учительное» с текстами Кирилла Туровского.
Супрасль
А потом еще заехали к профессору Олегу Латышонку в Супрасль. Там тоже пастораль: милые домики над речкой Супрасль, величественный монастырь.
Профессор показывает: раньше здесь вся улица была дачами белорусов, отцовского поколения. Теперь, говорит, уже перемешались люди.
Латышонок много веселого рассказывал о старых и новых белорусах. Довольно он скептичен насчет «новой эмиграции». Говорит: не объединяются, студенческих союзов не создают, организаций мало. Говорю: теперь все немного иначе, мы теперь — онлайн-сообщество, белорусы общаются в социальных сетях, соцсети теперь ткань, на которую нанизана та часть нации, которая оказалась в рассеянии. Время другое.
Из позитива: Латышонок начал писать «Гісторыю Падляшша».
Белорусы Подляшья и работящие, и умные, и «правильные», как говорили наши мамы.
Горстка тех белорусов Подляшья делает грандиозно много: и общественного, и культурного.
На Подляшье есть возможность словно вернуться в Беларусь прошлого — пейзажи, кресты, а главное — психология и этика людей, то, что внутри Беларуси утрачено.
И немало имущества имеют на общественные нужды. Очень нужно делать летние лагеря для детей, типа скаутских, белорусские, говорит Олег Латышонок. И есть где их проводить, только нужны организаторы.
Сына Латышонка, кстати, зовут Климок, Клим.
Думали дальше и на Сокольщину заехать — родину Алексея Карпюка, Болеслава Грабинского, Сергея Притыцкого, а из последнего поколения — Уршули Шубзды. Но задержались в дорогах, поэтому поехали автострадой по домам.
Только, пожалуйста, не говорите «Костомлоты», «Хайнувка», «Дрохичин», «Грудек». Говорите: Костомолоты, Гайновка, Дорогичин, Городок. Хоть мы давайте не будем полонизировать. В Костомолоты ежегодно ходит белорусская паломничество из Варшавы, кстати. Сходите в паломничество или просто съездите на Подляшье. Хорошо попасть в рай — даже если это потерянный рай.
«Наша Нiва» — бастион беларущины
ПОДДЕРЖАТЬ
Мистический круг Вильнюса: Калиновский был похоронен с медальоном святыни, возле которой вырос готический дворец врача из-под Орши. Теперь останки Калиновского перезахоронили в гробнице того же врача2121
Комментарии
А чаму не напісалі хто праводзіў тую аперацыю?
Раю ўсім, хто пісаў ды абараняў АК, з’ездзіць у тыя краі ды паглядзець. Як беларусаў ды ўкраінцаў стагоддзяці спрабавалі рабіць з аднаго боку рускімі, з іншага - палякамі. Дзялілі па царкоўнай прыналежнасці. Таму цяпер нашыя прозвішчы на ук/юк з польскага боку пішуць польскай лацініцай, бо за сто гадоў касцёл зрабіў сваю справу. Пра дзеянні рускіх і размовы няма - там поўны гамон ды імперскае цемрашальства дагэтуль.
Таму выснова адна, каб не растварыцца сярод русскіх ды палякаў, трэба мець сваю ўласную царкву - не маскоўскую, і не польскі касцёл! Украінцы гэта зразумелі. А беларусы не, беларусам дагэтуль прасцей зрабіцца “рускім ці палякам са знакам качэства і без акцэнту”!
[Зрэдагавана]