Викторыя Кульша: Речицкая колония — это ад

«Гомельский изолятор после 24‑й колонии я воспринимала как санаторий»

Викторию задержали в ноябре 2020 года по делу телеграм-чата «Водители 97% Минска». Сначала ей предъявили обвинения по ст. 342 и по ч. 3 ст. 361 Уголовного кодекса. Но в феврале 2021 года дело закрыли из-за отсутствия состава преступления. Но тут же против нее выдвинули уже новые обвинения — по ст. 342 УК (организация и подготовка действий, грубо нарушающих общественный порядок).

Первый приговор Виктории озвучили ещё летом 2021 года. Тогда ей назначили два с половиной года колонии. Но на свободу по окончании этого срока политзаключённая так и не вышла — в заключении её четыре раза осудили по ст. 411 УК (неповиновение требованиям администрации колонии), добавляя каждый раз по ещё одному году заключения. А незадолго до помилования и принудительной депортации против женщины возбудили уже шестое уголовное дело — по ст. 410 УК (действия, деорганизующие работу исправительного учреждения, исполняющего наказание в виде лишения свободы). Это первый случай возбуждения уголовного дела против политзаключённых по этой статье.

На время судов и до рассмотрения апелляционных жалоб Викторию каждый раз этапировали в гомельский СИЗО № 3.

По ее словам, после бесчеловечных условий содержания в женской колонии № 24, условия в СИЗО были для нее относительно мягкими:

«Гомельский изолятор я воспринимала как санаторий, потому что я действительно туда приезжала отдыхать. После 24‑й колонии, попадая туда, я пребывала в абсолютно нормальных условиях, в которых должен находиться любой человек, который попадает в те места. Да, были определённые нюансы: одиночное содержание, но, тем не менее, всё было вежливо, корректно и уважительно. Мне не передавали письма, не отдавали передачи и посылки от посторонних людей. Но я уже была к этому готова, так как проходила через это не один раз. Медицинская помощь мне оказывалась, питание было как у всех. Книги выдавались на постоянной основе и по критерию моего выбора.

Ничего плохого со мной в изоляторах за всё время не происходило. В гомельском безусловно были ограничения, ущемления. Нам постоянно напоминали, что мы определенная категория людей, к которой будет определенный подход. Но сказать, что было какое-то давление, я не могу. Медицинская помощь оказывалась на ровне со всеми.

На Жодино было чуть пожёстче, там уже начались карцера. Но я не могу сказать, что там было физическое или психологическое давление. Да, у них была «команда» на работу определённого характера со мной. Но я это воспринимала совершенно адекватно. Но на «личности» они не переходили: не было унижений, оскорблений, физического насилия в отношении меня».

По словам бывшей политзаключённой, сотрудникам запрещали с ней разговаривать на любые темы. При попытке завязать разговор, чтобы что-то узнать или попросить, ей давали понять, что никакого рода коммуникация невозможна.

Виктория говорит, что условия в гомельской женской колонии № 4 значительно мягче, чем в ИК № 24 в Заречье.

«ИК-4, конечно, — это ограничения, режим, ПВР, выполнение требований. Понятно, что мы всё это отрицаем, так как были незаконно осужденными и сам факт какого-то принуждения отрицается психикой. Но в ИК-4 меня никто не унижал. Когда я находилась в ШИЗО и ПКТ, ко мне приходили сотрудники и обращались исключительно по имени и отчеству.

Была определенная команда, я это понимала, да и сотрудники не сильно скрывали, что должен быть определенный пресс. Но я не могу сказать, что там было ко мне какое-то определённое отношение — там было выполнение определённых задач. Им нужно было раскрутить меня на 411 статью, и они это делали. Давление заключалось в том, что нам постоянно незаконно рисовали эти рапорты ни за что, постоянно помещали в камеры ШИЗО и ПКТ. Но это не потому, что им этого хочется или нравится, а потому что они люди-исполнители и выполняют приказ с верху.


Ещё я очень хорошо запомнила, когда в 2022 году Полине Шарендо-Панасюк в ПКТ сотрудники принесли документы по ограничению её родительских правах. Ей сказали расписаться в документе о том, что она с этим ознакомлена. На что она ответила, что своими детьми она не торгует, поэтому подписывать ничего не будет».

По словам бывшей политзаключенной, сотрудники сами предлагали написать ей прошение о помиловании, но принуждения к этому не было, как и наказания за отказ.

После перевода из карантина в отряд Викторию, как и всех заключённых распределили на работу. Но женщина сразу предупредила, что она не будет шить форму для силовых структур. Она не отказалась выходить на работу, но подчеркнула, что именно это она выполнять не будет.

«Меня очень долго пытались переубедить. Я сказала, что я взрослый человек и самостоятельно принимаю решения. Мне сказали, что будут последствия. На следующие утро меня привели на фабрику, и я снова сказала, что форму шить не буду. Меня вызвала начальница цеха, на тот момент это была гражданская женщина. Она мне сказала: «Александровна, вы из моего кабинета не уйдёте до тех пор, пока вы не согласитесь сесть за машину. Если на это придётся потратить день — я потрачу. Но я вас уговорю. Оно того не стоит. Я найду вам работу, которая будет соответствовать вашим требованиям и стандартам. Я придумаю вам работу: или полотенца, или простыни. Если вам неприятно шить форму, то вы не будете этого делать. Я не хочу, чтобы в отношении вас были предприняты карательные меры».

В итоге к работе Виктория приступила на своих условиях. Женщина вспоминает, что в первые годы заключения за медицинской помощью не обращалась, так как не было необходимости.

«Я начала физически рассыпаться только за год-полтора да так называемого освобождения — уже на 24 колонии. Поэтому лично за медпомощью в ИК-4 я не обращалась. Медикаменты от родных, которые они отправляли в медицинских бандеролях, мне отдавали. А начальник без проблем подписывал заявления на витамины».

«ИК-24 — это ад»

Исправительная колония № 24 — учреждение для повторно совершивших преступление женщин. На данный момент там удерживают двух политзаключённых женщин: Ольгу Майорову и Елену Лазарчик. Колония известна своими бесчеловечными условиями и давлением на политзаключённых.

«ИК-24 — это ад. Я не представляю как я и Полина это всё выдержали и остались в здравом уме. В хороших отрядах я не сидела. Только в последний год перед освобождением меня поместили в отдельный отряд, который считается лучшим. Но я там пробыла короткий период времени. Там была завхоз, которая меня всё время склоняла к сотрудничеству, говорила, как ей меня жаль, и как я должна всё подписать, потому что меня ждут дома».

«Было указание, чтобы я была просто жива»

Медицинская помощь в Заречье бывшей политзаключённой не оказывалась.»Когда ты там заболеваешь, то медицинская помощь там — «помогли бы да не чем». Противовирусные препараты там не признаются. И там открыто заявляют, что тебе их не дадут по двум причинам: первая — их там просто нет; вторая — учёными не доказано положительное воздействие противовоспалительных или антибиотиков на организм. По медбандеролям сложно: на какие-то простые витамины мне заявления подписывали, на что-то более серьёзное — нет. Потому что это всё-так сигнал домой о том, что с тобой что-то не так и тебе требуется помощь. Поэтому такого формата заявления на бандероли мне, конечно, не подписывали».

Уже в Заречье у женщины начались серьезные проблемы со здоровьем. Усугубляло ситуацию отсутствие медицинской помощи.

«Там полетели суставы, появилась тахикардия, посыпались зубы. Я понимала с каждым днём, что ломаюсь всё больше и больше. И каждый раз, когда ты обращаешься за помощью, тебе говорят: «У вас маленький срок. Выйдете — полечитесь». Но, учитывая, что срок мой был бесконечным, и все это понимали, то звучало это как издевательство».

Виктория уверена, что на ухудшение здоровья повлияли сразу все факторы: стресс, плохое питание, условия содержания, нехватка витаминов, холод в ШИЗО. Сначала проблемы начались с зубами. Это одна из самых распространённых проблем у заключённых. По словам Виктории, если в гомельской колонии стоматолог есть, то в Заречье даже не было возможно к нему обратиться. Позже к этому добавились гинекологические проблемы.

«Сама гинеколог говорила, что у нее есть вопросы к тому, что мне запрещают оказывать медицинскую помощь. Она сама подтверждала, что меня нужно вывозить на город и показывать узкопрофильным специалистам. Единственное — мне делали УЗИ, которое подтверждало, что проблемы есть и усугубляются.

Мы пытались заказывать по другим вопросам медикаменты из дома. Я пила, не прекращая те препараты. Гинеколог говорила, что объясняла это начальнику колонии, но сама на его решение повлиять никак не могла.

За всё время заключения меня ни разу не возили в больницу, хоть гинеколог обосновывала эту необходимость. Но она ничего не могла сделать, как и оказать на месте необходимую помощь.

Я думаю, что не начальник принимал решение о том, чтобы не вывозить меня на больницу. Я думаю, что ему вообще безразлично было на меня и моё здоровье. Было указание, чтобы я была просто жива. Просто вывоз в город — это огласка».

«В больницу мы вас вывезем только в бессознательном состоянии»

За весь период заключения Виктория несколько раз объявляла голодовки против несправедливого отношения к ней. По её словам, женщина объявляла её только в том случае, когда понимала, что больше не может выдержать давления.

«Например, я нахожусь в штрафном изоляторе. Я понимаю, что оснований нет, но поместили туда, потому что приказ. И в эту самую поганую, самую грязную, самую вонючую, маленькую и не проветриваемую камеру ко мне подсаживают асоциальных людей с психическими отклонениями, которые не умеют и не хотят пользоваться средствами гигиены. Там вонь стояла такая, что глаза резало. Там постоянный оборот людей: одни 10 суток отсидели, на их место приходят другие. А ты уже головой едешь, от этих людей, от этих условий. И ты просто устаёшь от этого. Я иногда даже не знала, что против меня составили очередной рапорт. Мне просто приходили и говорили: «Кульша, вам ещё 15 суток от начальника колонии. И ты понимаешь, что просто уже не выдержишь, тогда голодовка кажется единственно возможным способом отсюда выбраться. Потому что голодовка — это ухудшение здоровья и какие-то последствия, которые заставят их понять, что есть угроза для жизни. По-другому их невозможно остановить. Чем больше ты терпишь, тем больше психологического и физического давления на тебя оказывается. Но моя голодовка никогда не была способом манипуляции».

«Когда ты понимаешь, что можешь умереть в любой момент — это останавливает»

Во время одной из голодовок без еды она смогла продержаться 49 дней. В первые три недели врачи на неё не обращали никакого внимания, вспоминает Виктория. Не измеряли давление, не интересовались самочувствием. Затем, когда по внешнему виду Виктории стало понятно, что голодовка уже имеет последствия, врачи начали проверять её состояние, ещё через неделю — взяли кровь на анализы, измеряли температуру и давление. Ещё через несколько дней политзаключённой поставили капельницы. Виктория говорит, что причиной этому стали проблемы с почками.

«Раньше у меня с ними не было никаких проблем, а тут сразу начинали отказывать почки. Сразу в моче появилось огромное количество ацетона и белка. А начальник медчасти сказал, что эта история без диализа для меня не закончится.

В колонии не дважды оказывали реанимационную помощь: когда началась гипогликемия, потому что сахар упал ниже единицы, а второй раз, когда в ПКТ у меня рухнуло давление 60 на 40. Помню мало, потому что у меня было ужасное самочувствие.

К еде я возвращалась, когда понимала, что медицинская помощь слабая и я подвергаю себя неоправданному риску. Если бы меня дома не ждали мама и дочь, я бы может и пошла до конца. Но когда ты понимаешь, что можешь умереть в любой момент — это останавливает».

Во время голодовки в гомельском СИЗО состояние Виктории резко ухудшилось: начались проблемы с почками. Вместо немедленной госпитализации ей фактически дали понять, что помощь будет ограниченной — и что в больницу её вывезут лишь тогда, когда она уже не сможет говорить и потеряет сознание.

«Когда я держала голодовку в гомельском СИЗО они манипулировали тем, что у меня отказывали почки. А они действительно отказывали в какой-то период времени. Начальник медсанчасти сказала: «Виктория Александровна, вы должны понимать, что медпомощь мы будем вам оказывать по мере своих возможностей. Организм ваш держится, он не сильно изношен, но в больницу мы вас вывезем только в невменяемом состоянии, когда вы будете в бессознательном состоянии и не сможете говорить». То есть отвезли бы уже только на диализ — когда почки просто отказали бы».

«В ШИЗО меня содержали в совокупности больше года»

Бывшая политзаключённая вспоминает, что в камеру ШИЗО к ней и к Полине Шарендо-Панасюк всегда подсаживали женщин с психическими расстройствами, которых не могли содержать в общих отрядах. Содержание с такими женщинами, по словам бывшей политзаключённой, небезопасное и невыносимое.

«ШИЗО — это холод. В изоляторе меня удерживали бесконечно. За весь период моего нахождения в 24 колонии, в ШИЗО меня удерживали в совокупности больше года. В какой-то момент ты просто перестаёшь контролировать время. Бывало, ко мне подсаживали новых женщин, они у меня спрашивали, сколько я тут нахожусь. А я даже не знаю. Время длится и длится. Часов нет, календарей нет. По-моему, суток 70 я была без выхода. В отряде я не была практически никогда».

За пять лет заключения Виктории разряд швеи ей присвоили только за три недели до освобождения. Его можно получить только после трёхмесячной стажировки. Это значит, что с 2021 года и до начала 2025 года Виктория не находилась в отряде в общей сложности даже трёх месяцев — всё время её отправляли в ШИЗО или ПКТ, или переводили в СИЗО ради очередного суда. До разряда швеи Виктория числилась на фабрике в статусе «ученицы». На следующий день после присвоения разряда её снова поместили в ШИЗО.

Викторию за четыре года в колонии четыре раза судили по ст. 411 УК и каждый раз добавляли к приговору по одному году лишения свободы. По словам бывшей политзаключённой, её постоянно судили за одни и те же нарушения.

ПКТ в колонии № 24 по условиям практически ничем не отличается от ШИЗО, но там разрешено читать книги, спать на постельном белье, ходить на прогулку на 20 минут каждый день.

Кроме лишения заключённых свиданий и звонков, уничтожения писем, перевода в ШИЗО и ПКТ администрация колонии активно использует и психологическое давление.

«Например, была ситуация, когда я пришла с фабрики, а мне завхоз говорит, что я сегодня буду дежурной по туалету. Я сказала, что в графике я не стою. На что мне ответила, что теперь стою и после проверки я должна приступить к уборке. Надо — приступлю. Проходит проверка и по её окончанию замечаю, что идёт сотрудник оперативной части с видеокамерой. Приходит в отряд, зовет меня и говорит: «А теперь вы будете мыть туалеты, а я буду это снимать. Если откажитесь, то против вас будут составлены материалы за отказ от выполнения законных требований администрации. И вот ты видишь перед собой дегенерата, который ведёт себя так, потому что понимает, что я нахожусь в заведомо более уязвимом положении относительного него. И сделать ты ничего не можешь: ни спорить с ним, ни что-то ему доказывать. Потому что это повлечёт за собой очередные репрессии. Когда заканчивается вся эта экзекуция и ты выходишь из туалета, тебе стыдно смотреть людям в глаза, потому что тебя публично унизили. Но в отряде люди всё понимали и не было травли. Они подходили и говорили, что это нужно просто выдержать и говорили не поддаваться на провокации.

В 24й колонии работают зомбированные люди. Они огласки будто вообще не боятся. У меня было такое ощущение, что, если бы там сотруднику сказали повалить меня на пол и добить ногами, он бы это сделал».

«Ты начинаешь думать, что ты не выйдешь никогда»

Самым тяжёлым за время заключения, по мнению Виктории, было ощущение, что она может никогда не выйти на свободу.

«С этим абсолютно невозможно смириться. Ты к этому не привыкаешь. Когда сразу первая 411, потом вторая, третья, четвёртая, когда ты слышишь постоянно, что ты никогда не выйдешь. Ты начинаешь думать, что так, наверное, и есть, что ты не выйдешь никогда. Поэтому ты перестаёшь мечтать, перестаёшь строить планы.

Когда я в предпоследний раз приехала в СИЗО по 411‑й и ко мне подошёл оперативный сотрудник, он спросил, как у меня дела. Я ему сказала, что он задаёт такие глупые вопросы, потому что как у меня могут быть дела, если я снова приехала по новому уголовному дела. Я сказала, что я настолько устала от этого всего, что мне было бы, наверно, проще, если бы мне дали уже лет 15 и просто оставили в покое. Я ему говорю, давайте оформим явку с повинной, вы мне дадите лет 8 и оставите в покое. Он спросил, есть ли за что меня судить. Я предложила ему написать там всё, что считает нужным, а я всё подпишу. Хоть измена государству, я даже читать не буду, просто подпишу. А он сказал, что ему так не интересно. То есть издеваться каждый год этими этапами, ШИЗО и судами — интересно».

«Ты думаешь, Шаренда вообще о тебе вспоминает?»

В колонии такое сильное давление оказывали не только на Викторию, но и на Полину Шаренду-Панасюк. Женщин удерживали в соседних штрафных изоляторах. Для поддержки друг друга иногда им хватало просто кивка головой. После освобождения Полины, Викторию пытались настраивать против освобождённой политзаключённой. Но их связь — это то, что поддерживало Викторию. Для неё было важно, чтобы хоть одна из них оказалась на свободе и смогла рассказать обо всех ужасах женской колонии № 24.

«Когда мы сидели с Полиной, у нас было одно желание — чтобы отсюда вышла хотя бы одна из нас и начала говорить про этот ужас. И, когда Полина вышла, они начали манипулировать ситуацией. Говорили: «Вот Шаренда вышла, уехала в Польшу, ты думаешь она вообще о тебе вспоминает? Она даже ни одной открытки тебе не прислала. Я-то понимала, что это не так. Невозможно была даже представить, чтобы она вышла и не начала говорить. Вот этой надеждой я и жила: чтобы хотя бы одна из нас вышла. Никто из нас даже представить не мог, что такое может быть в 21 веке, в правовом государстве. Вот он [Лукашенко] говорит: «Год белоруской женщины». Да он же с нами просто воюет. Это мы такой страх на него производим. Он не только нас изолировал, чего-то лишил — он нас просто уничтожает. О каком годе белоруской женщины может идти речь, когда столько незаконно осуждённых женщин в тюрьмах за то, что просто выразили своё мнение.

Я Полине безумно благодарна. Мы когда встретились, даже говорить не могли, просто обнялись и плакали. Она когда вышла, мне сотрудники говорили: «Ты Шаренду должна ненавидеть за то, что она вышла, а ты сидишь». Я им говорю, что я счастлива, но вам этого никогда не понять. И Полина была бы рада и счастлива, если бы я вышла. Это огромное счастье, что хотя бы кому-то из нас удалось. А они этого не понимали.

Мы всегда верили, что про нас не забыли. Внутренне ощущение и надежда на то, что про нас помнят, помогало пережить заключение. Мы об этом просто не знаем. Может быть, не могут сделать всё, чтобы изменить эту ситуацию, но про нас точно не забыли.

«Я подумала, что это труп», — о вывозе из колонии и принудительной депортации

Освобождение для Виктории стало неожиданным, учитывая, что за неделю до него против женщины возбудили уже седьмое уголовное дело, по которому ей угрожало до 10 лет лишения свободы.

«Окончание моего срока — 23 января 2026 года. Я понимала, что это маловероятно, но очень хотелось верить. И 5 декабря мой мир рухнул, когда мне сообщили о новом уголовном деле».

В конце ноября 2025 года Виктория получила серьёзную травму в колонии, после которой её вывезли в больницу Гомеля. Там к ней пришёл сотрудник Департамента исполнения наказания и намекнул, что в ближайшее время её могут освободить. Но женщина не поверила, так как ей однократно обещали это с 2023 года. В прошлый раз её склоняли к сотрудничеству с ГУБОПиКом и КДБ, но она отказалась.

После больницы Викторию перевели не в ИК-24, а в медчасть гомельской колонию № 4. На утро, 13 декабря, за ней пришли сотрудники и сказали собирать вещи. Виктория — одна из 123 политзалючённых, которых принудительно депортировали из Беларуси сразу из мест заключения. Женщине не отдали паспорт — только справку о подтверждении личности.

«Я была уверена, что меня повезут на 24ю колонию. Меня вывели в коридор, а там стояла коробка с моими вещами гражданскими и мне сказали переодеваться. Тогда я поняла, что что-то не то происходит. Потому что по этапу нас возят в робе тюремной. И когда я увидела пакетик с деньгами, и сотрудник сказал мне расписаться в документы о снятии денег с моего лицевого счёта, я поняла, что что-то происходит. Мне никто не говорил, что меня освобождают, а я и вопросов не задавала. Я только спросила про паспорт, на что мне ответили, что это меня интересовать не должно.

Меня вывели за территорию колонии, там стоял микроавтобус, сотрудники в балаклавах и форме. Мне сказали заходить, а у меня был гипсовый корсет на шее. Я увидела, что на переднем сидении лежал мужчина в гражданской одежде тоже с наручниками на руках. Лицом в сидение лежал в какой-то такой нелепой позе, что я не могла понять, как так вообще можно. Поскольку эта картина настолько сюрреалистичная была, я подумала, что это труп. Потому что это было тело без движения. И первая моя мысль — меня вывозят. Мне помогли зайти в микроавтобус, потому что руки были застёгнуты наручниками.

Мне сказали лечь, но я ответила, что не могу, потому что у меня сломана шея. Тогда мне разрешили сесть, но руки должны быть в зоне видимости. Даже несмотря на то, что они в наручниках. Мне надели на голову сумку и повезли.

Меня немножко отпустило, когда я услышала, что лежащий мужчина начал говорить. Он попросил перевернуться, потому что у него всё затекло. Он попросил хотя бы на коленях ехать. В итоге ему разрешили сесть. Я понимала, что этот человек тоже по похожей истории, что мы едем не в 24ю колонии, поэтому я предположила, что нас вывозят».

«У меня до последнего было ощущение, что всех вывезут, а меня в колонию вернут»

Разговаривать и задавать вопросы во время пути было запрещено. Их привезли в поле, где стояли автобусы, на которых политзаключённых везли на границу. Викторию и мужчину вывели из машины, сняли наручники, но руки перемотали скотчем, и завели в автобус. По словам женщины, она даже не предполагала, что её могут вывезти в Украину.

«Я совершенно не понимала, куда нас везут. Те, у кого на глазах были шапки, могли видеть хотя бы заход солнца. А у меня была сумка на голове, поэтому я понятия не имела, куда нас везут. Сумку с меня сняли только в украинском автобусе, и скотч на руках разрезали. Только тогда мы увидели, что это Украина. У меня, наверное, меньше удивления было бы, если передо мной была Бразилия или Венесуэла. Потому что Украина, военные действия, закрытые границы… Как это вообще возможно. Но безусловно это была радость.

Когда нас пересаживали в украинский автобус, КГБшник ходил, снимал на телефон. Я сидела плакала, когда поняла, что нас все же вывозят. Потому что у меня до последнего было ощущение, что всех вывезут, а меня в колонию вернут.

Как такое издевательство. Поэтому я заплакала, когда сняли сумку с головы. А она снимает и говорит: «Чего ты плачешь, радоваться должна». Я ответила: «Я бы объяснила, но боюсь, что ты просто не поймешь».

Мне кажется, что у всех в автобусе до последнего были сомнения, что нас реально выпускают. Это значит нам было все равно, куда нас вывозят. Главное — что это все закончилось».

«Замалчивание — это путь в никуда, это развязывает им руки»

Виктория уверена, что все факты жестокого обращения в отношении политзаключённых, а также факты пыток, давления и ужасных условий содержания должны озвучиваться, так как молчание развязывает руки силовикам.

«Абсолютно никакие истории о человеке со свободы никак не влияют на отношение администрации к нему. Когда люди выходят и начинают рассказывать эти ужасы, ну чем они могут мне навредить? Ко мне было такое отношение по какому-то определённому индивидуальному сценарию. Вышел Иванов, рассказал, как ему было плохо. И что?

Все эти зверства надо безусловно опубличивать. Потому что лучше не будет, хуже — мало вероятно. Если начинается давление, то это точно не потому, что кто-то что-то сказал. И если молчать, то с нами там можно делать всё что угодно, и никто об этом не узнает. По этой 411 статье можно крутить людей и об даже знать никто не будет. Люди будут болеть, а про это никто не узнает. Посмотрите, как вышло со Статкевичем, никто даже не знал.

Я считаю, что замалчивание — это такая глупость. Я считаю, что это всё должно греметь. Для статистики, чтобы отслеживать сколько там находится людей. Это вызывает большой общественный резонанс, в том числе международный. Об этом нужно кричать на всех платформах. Замалчивание — это путь в никуда, это развязывает им руки. Чем меньше это освещается, тем больше у них возможности делать это безнаказанно. Поэтому очень важно озвучивать их фамилии, делать их видимыми. Чтобы они не думали: «А, фигня, написали про 24ю колонию». А когда «Иванов» будет понимать, что завтра его фамилия будет полоскаться в СМИ, это будет читать его семья, дети, соседи, коллеги жены, тогда он 10 раз подумает, как себя вести. Мне кажется, это должно их останавливать».

• 3
• 0
• 0
• 2
• 0
• 6
• 2
• 1