Музыкант Алесь Чумаков рассказал, как его пытался завербовать вежливый белорусскоязычный парень из КГБ
И как потом ему жгли кожу зажигалкой другие комитетчики. Участник группы «Стары Ольса» в интервью «Весне» рассказал, как фраза следователя СК «мне грустно» стала сигналом к пыткам.
До своего задержания Алесь не сталкивался с пристальным вниманием спецслужб. Первая попытка установить контакт со стороны КГБ произошла задолго до ареста и носила неформальный характер.
«Связей с КГБ у меня не было никогда. Меня это всегда удивляло: человек, который путешествует по всему миру, общается со всеми белорусами мира, просто обнимается, за руку здоровается — и ни разу ко мне не обращались. Я жил в своем мире, спецслужбы мной не интересовались. Впервые они обратились ко мне в 2023 году.
Позвонил белорусскоязычный парень, очень приятный, и пригласил на встречу на кофе. Сказал: «Вы, наверное, удивлены, что у нас тут в спецслужбах и по-белорусски тоже грамотно могут говорить». Мы поговорили о том о сём. Ни имен, ни информации не звучало. Он просто сказал: бывает так, что люди ездят туда-сюда, и мы имеем к ним интерес.
Пробовали меня: «Видим, что вы тут какие-то донаты собираете, так может обратитесь к нам, у нас денег много».
Я ответил, что мне хватает. Никаких угроз или давления не было, все довольно вежливо. Видимо, поняли, что сотрудничать нельзя, и эта история тогда закончилась».
Задержание: «Вот он, Будкин! Все найдено, ты наш»
Операция по задержанию прошла 28 ноября 2025 года. Силовики обманом выманили его из квартиры, что в итоге дало музыканту возможность взять с собой теплые вещи.
«Задержание 28 ноября было неожиданным. Хотя они потом говорили, что следили за мной около десяти месяцев. Двери не выламывали. Меня очень вежливо вызвали на улицу, представившись соседями, которые якобы поцарапали мою машину. Это меня спасло во многом! Я видел потом людей на Окрестина, которых ГУБОПиК задерживал в одной рубашке — там холодно, и они сразу же болеют. А у меня был шанс спокойно одеться к приезду «ГАИ»: термобелье, несколько слоев одежды, двойные носки».
Вместо соседей или сотрудников ГАИ музыканта встретили оперативники, которые в первую очередь начали искать доказательства его «экстремистской деятельности» в цифровом пространстве.
«Я вышел на ступеньки, и там меня очень осторожненько за руку отвели назад, наклонили и сразу: «Где твой телефон?».
Показали удостоверение КГБ, спросили, понимаю ли, за что задерживают. В телефоне сразу, буквально за секунду начали искать Сергея Будкина (руководителя Белорусского совета культуры). Хотя мы с ним никогда не переписывались больше пары сообщений за 20 лет знакомства. Нашли контакт, тыкнули мне в лицо телефоном: «Вот он, Будкин! Все найдено, ты наш».
Дома у Алеся начался обыск, который сопровождался созданием беспорядка и циничными шутками со стороны сотрудников.
«Пошли трясти квартиру. Мать с отцом — старые больные люди, они их комнаты не трогали, инструменты не ломали. Но в моей комнате создали капитальнейший бардак. Сбрасывали вещи на пол, слоями грузили их на кровать (кресла, папки с документами) и все время шутили.
Один кагэбист все спрашивал: «Как ты на этой кровати спишь?». Я спокойно говорю: «Сплю. Совесть чиста. До вашего прихода все было хорошо». А он не успокаивается, эту шутку мне все подкидывает, думает, что мне должно быть весело. А не смешно ни черта. Конфисковали только телефон — улики там были сразу, и этого им хватило».
Допрос и административный арест
Первые часы после задержания прошли в кабинетах КГБ, где оперативники изучали контакты в телефоне и создавали иллюзию быстрого освобождения. Позже мужчину перевезли в РУВД для оформления формального административного протокола.
«На переулке Козлова меня допрашивали с девяти утра до восьми вечера. Вели себя вежливо, давали воду, водили в туалет. Целый день сидели в моем телеграме и шли по всем контактам: «Это кто? А это кто?». Аналитик из соседнего кабинета заглядывал и говорил: «Хороший человек». Это как в том анекдоте, где Лукашенко картошку перебирает: хорошая, плохая. Даже картошку без меня не могут перебрать!
Давление было обманчивое. Они все время обещали: «Давай еще вопрос, и пойдешь домой, вернешься к своей мастерской, к своим гуслям. Давай еще вот это, как там, бочку варенья и корзину печенья». Держали в неведении и вселяли надежды.
В РУВД Ленинского района меня закинули в бетонный «обезьянник». Составили протокол, что я якобы хватался за дверцы микроавтобуса и не подчинялся. Я решил с ними не ссориться и подписал эту чушь. На суде женщина-судья делала страшно перекошенное лицо, будто она с каким-то Чикатило разговаривает. А свидетель, молодой милиционер, который только школу закончил, улыбался на меня, подмигивал и на вопросы судьи, сопротивлялся ли я, кивал: «Да, не подчинялся!». Ему было все равно, что говорить. В результате мне назначили 14 суток».
Допрос в Следственном комитете: от 342‑й статьи до Совета культуры
После отбытия административного ареста на свободу Алесь Чумаков не вышел. Его перевели в статус подозреваемого по уголовному делу и доставили на допрос в Следственный комитет.
«Когда административка в ЦИП на Окрестина закончилась и я надеялся пойти домой, на выходе меня встретили те же сотрудники КГБ. Сказали: «Все, дальше снова с нами, не рассчитывай, что домой». За углом посадили в бусик, поставили на колени, заставили ехать на полу всю дорогу до Следственного комитета».
Во время допроса и оформления протоколов Алесь сразу столкнулся с банальной некомпетентностью следователя.
«Там первая следовательница одним пальцем набирала текст на компьютере. Просто как обезьяна с компьютером! Ошибка на ошибке. Вместо «мне понятно» написано «не понятно», слова наложены одно на одно, смысл утерян. Я начал исправлять ошибочки на полях, как школьный учитель. А она мне: «Ты за мной будешь еще ошибки как в школе исправлять?! Мне в школе уже хватило!». В итоге я подписал эту чушь не читая».
Когда дело дошло до сути обвинений, Алесю попробовали инкриминировать стандартный набор политических статей. При этом назначенная государством адвокатка демонстрировала полное равнодушие к судьбе своего клиента.
«Сначала мне вбрасывали целый стандартный блок уголовных статей, просто скопированный откуда-то: и 342 (участие в протестах), и 130 (разжигание вражды), и какие-то «оскорбления». Когда я спросил у государственной адвокатки — молодой девушки, которая просто разглядывала узорчики на столе, — как мне защищаться от 342-й, она ответила: «342? Это же то, что по улице люди ходили. Так так все ходили. И я ходила. Ну и говорите, что ничего серьёзного». Поскольку я на протестах нигде не засветился и телефон с собой никогда не носил, эти «уличные» статьи с меня в итоге сняли. Осталось только «экстремистское» обвинение».
После того как обвинения в участии в протестах отпали из-за отсутствия доказательств, следствие сконцентрировалось на поиске связей музыканта с независимыми культурными инициативами.
«Меня начали спрашивать про инициативу «До звёзд» (прикрепили её к Совету культуры). Я никогда в жизни про неё не слышал. Название «До звёзд» я сначала воспринял как одно слово, думал про Сергея Лукьяненко: Ночной дозор, дневной дозор, собрались тут вампиры кровь мою пить! Но оказалось, что там стояла моя настоящая подпись — возможно, после концерта подписал не глядя.
В итоге, когда я начал переходить на свою личность, рассказывать, что я музыкант, мастер музыкальных инструментов и политическими делами не занимаюсь, следователь вдруг сказала: «Мне скучно». Ну и тут кагэбисты взяли меня под руки и повели в бусик. Решили «повеселиться», чтобы этой девушке не было скучно.
Термические ожоги и угрозы изнасилованием: пытки в бусике
Транспортировка из Следственного комитета в изолятор сопровождалась физическим насилием и угрозами сексуального характера. Сотрудники КГБ целенаправленно наносили музыканту травмы с использованием спецсредств.
«В бусике меня снова положили на пол, залитый чем-то вонючим и мокрым. Руки в наручниках за спиной подняли до потолка так, что выворачиваются плечевые суставы. Я сколиозник, у меня травмированы по спорту плечи — это было невыносимо больно.
Потом один человек мне держал руки, а другой взял строительную зажигалку — такую, с которой идет не просто огонь, а струя газа под давлением. Он начал раскалять эти наручники до ожогов. Термических ожогов! Когда я как-то выворачивался, чтобы отклониться от струи, натыкался на железное сопло зажигалки. Ожоги и полосы на руках сходили потом девять месяцев.
Сбоку на боковом кресле сидел кагэбист — тот белобрысый с зачёсом на бок, который при задержании исполнял роль «плохого полицейского». У него были специальные кованые ботинки, какие-то берцы, предназначенные именно для этой процедуры (никто из других такие не носил). И он избивал меня всю дорогу от Следственного комитета до Окрестина. Каждые три-пять секунд я получал удар по голове: сзади, спереди, сверху. К тому же, всё это время они не просто избивали меня, но и угрожали изнасилованием.
Потом он начал лупить меня ногами. Вся правая половина тела — ноги, бок, рука — была синяя. Один удар кованым ботинком прилетел прямо в локоть. У меня отказал центральный нерв, два пальца просто отключились.
Их чувствительность вернулась только через четыре месяца. Я в СИЗО не мог ни ручку держать, ни даже кубики для нард взять — они постоянно выпадали из рук».
«Я не спал нормально 24 дня»: карцер на Окрестина
После избиения Алесь попал в ИВС на Окрестина, где находился в переполненной камере-каратцере с антисанитарными условиями и нехваткой места для сна.
«После пыток в бусике меня, всего избитого, привезли в ИВС на Окрестина, уже в рамках уголовного дела. Семь суток из десяти я провел в бетонном карцере. По размерам — как кухонная комната. Нас там было от семи до девяти человек. По центру прикручен железно-деревянный синий табурет, который мы все ненавидели, потому что он перекрывал все пространство. Лечь могли только 3‑4 человека по обе стороны табурета. Остальные сидели скрученные под умывальником, на пьедестале санузла или оперевшись на стенку перед решеткой, где можно было поймать хоть немного воздуха из коридора.
День делился на два этапа. Утром после ночи духота была ужасная — мы висели гроздьями на решетках и дышали в щели.
А днем становилось холодно, и мы сидели сгруппировавшись, стуча зубами. Стены около туалета там нет. Когда кому-то нужно, он идет на пьедестал и говорит: «Ребята, важная процедура, отвернитесь, пожалуйста!». И все стоят отвернувшись, глядя в маленькое потолочное окошко.
Я не спал нормально уже 24 дня. Когда меня в итоге повезли переводить в СИЗО, я посмотрел в зеркало и не узнал себя. Лицо было зеленым. Через бесцветную кожу, как у той рыбки, что живет на дне Марианской впадины, были видны все сосудики. И черные глазницы. Это фильм ужасов».
Приемка в СИЗО: «Я такого красивого брать не буду»
Перевод в следственный изолятор сопровождался медицинским осмотром, который имел исключительно формальный характер.
«Когда меня привезли в СИЗО в Калядичах, местный фельдшер посмотрел на мои гематомы и синяки и сказал: «О, я такого красивого брать не буду!». Пришлось идти в соседний кабинет к майору. Тот спокойно составил бумажку, что я якобы «оказывал сопротивление при задержании, поэтому и получил», поставил подпись. Вернулись к фельдшеру — он сказал «Окей» и принял меня. Но все равно меня продержали на карантине большее количество дней, чем обычно людей».
«Я в жизни не видел таких маленьких батарей»: условия в Калядичах и закручивание гаек
Условия содержания в СИЗО постоянно ухудшались из-за введения новых ограничений, регулярных рапортов за мелкие нарушения и отсутствия нормальных прогулок.
«Условия в СИЗО меняются все время в худшую сторону, «закручивание гаек». Каждый месяц новость: то нельзя сидеть на кровати, то нельзя смотреть телевизор (который и так работал два месяца из девяти), то нельзя хранить мыльницы на умывальнике, то нельзя сушить одежду. Суши, где хочешь, хоть в пакете, чтобы она там гнила. За все прилетают рапорты. Одному человеку прилетел рапорт за то, что он, сидя за столом, просто опёрлся подошвами на край кровати».
Кроме бесконечных бытовых ограничений и угрозы рапортов, дополнительным испытанием стали сами физические условия содержания. Холод в камерах сочетался с отсутствием полноценный прогулок, а организация быта полностью подчинялась абсурдной логике надзирателей.
«Камеры были очень холодные. Батарея всего из трех секций. Я в жизни не видел таких маленьких батарей на такую комнату! То, что они называют «двориком» для прогулок, просто вводит людей в заблуждение. Это такая же самая голая бетонная камера, как та, где мы сидим, и неба над головой там всё равно никогда. Там только немного больше воздуха за счёт того, что вместо бетонного потолка поликарбонат. Он вроде бы прозрачный, но на самом деле не прозрачный ни черта. Выводили туда сначала раз в неделю, а потом еще реже — раз в десять дней.
Распределение по этим дворам — это лотерея. Восемь человек могли закинуть в дворик, рассчитанный на двоих. Вообще, местных сотрудников мы называли по цветам: «зелёненькие», «синенькие», «чёрненькие». Так было проще, чтобы сразу было понятно, о ком идет речь. И вот я спрашивал у одного из молодых «зелёненьких» (конвоиров, что организуют прогулки): «А почему бы не закинуть 8 человек в восьмёрку, а двоих в двойку?». Ответ как в армейском анекдоте: «Делаем как заведено, ты тут беспорядок вводишь!».
Отдельный ад — это курение в камерах. На прогулках курить нельзя, поэтому все курят на санузле (дырка в полу, огороженная метровым деревянным щитом). Из восьми человек могли курить шесть.
Вентиляция никакая. Купор висел такой, что сокамерника не видно. Мы шутили как в мультике «Ёжик в тумане»: «Серёга, я тебя не вижу! Ёжик! Лошадка!». Я привёз свежевымытые вещи домой в герметичных пакетах, а они до сих пор копчёные этим сигаретным дымом».
Психологическое давление: прожектор в лицо, российская попса и сны концертов
Кроме бытовых сложностей, администрация изоляторов использовала сенсорное давление: непрерывное освещение и громкую музыку, что мешало восстановлению нервной системы.
«Отдельная форма насилия — это звук и свет. На Окрестина радио работало весь день, с 6‑й до 22-й. Однажды его включили даже в три часа ночи на полную громкость — может, ошиблись, а может, кого-то позабавить хотели. В СИЗО радио принудительно включают по утрам и на прогулках. Звучит оно плохо через железный громкоговоритель, который абсолютно не предназначен для музыки. И постоянно одно и то же — российская попса вперемежку с зарубежной. Для меня, человека, воспитанного на фолке и роке, это были адские муки.
А спокойно поспать и восстановиться — просто без шансов. Днём закрыть глаза нельзя, камера наблюдения работает 24/7, сразу кричат по громкой связи: «Кто спит там?! Назовите фамилию! Рапорт». А ночью в лицо тебе постоянно светит «месяц» — яркий диодный прожектор белого света. Как ни укрывайся, как ни завязывай голову одеждой, ты всё равно не можешь нормально спать. Ты просто закрываешь глаза и смотришь кино на грани с бодрствованием.
Девять месяцев нон-стопом мне снились длинные разговоры с друзьями за чашкой чая. Концерты снились просто в реал-тайме — по сет-листу от первой до последней песни! Как я стою на сцене и играю, пою, слышу все аранжировки и инструменты, как поворачиваюсь к каждому из музыкантов, как мы возвращаемся в гримёрную, аутепати… В этом сне ты реально действуешь, организм продолжает функционировать без возможности отключиться. Это совсем не отдых».
Библиотека и книжная лотерея
Единственным легальным способом проводить время в камере оставалось чтение. Однако система заказа книг работала исключительно по своим, непредсказуемым правилам.
«Библиотека там хорошая, очень много книжек перечитал. От классики до современных, от Толстого до Айн Рэнд, есть Владимир Короткевич, Василий Быков. Сразу предупредили: Светлана Алексиевич там официально запрещена, поэтому заявления на неё не пишите.
Но повлиять на то, что тебе принесут, почти невозможно — это лотерея. Мы исправно, как заведено, писали раз в месяц общее заявление от камеры, что бы хотели почитать. Потом по совету библиотекаря писали отдельные заявления на конкретную книгу в течение месяца. В моём случае эти бумажки не сработали ни разу. У других людей случайно срабатывало раз-два за все девять месяцев. То есть заявления эти можно было вообще не писать. Приносили просто случайные книги. Только один раз мне принесли по договорённости второй том книги, которую я прочитал первую — действительно среагировали на просьбу. Но, к счастью, даже случайно приносили хорошие, художественные вещи».
Медицинская помощь в заключении: «Всё как в Латвии»
Медицинская помощь в изоляторах ограничивалась базовыми препаратами, а обращения к профильным специалистам игнорировались месяцами.
«Когда люди болеют, им в лучшем случае дают ибупрофен. Однажды меня накрыло: температура, запахи пропали — ковидное состояние. Написал слёзное заявление на постельный режим.
Меня забрали в медчасть и забыли в коридоре. Три часа я простоял лицом к стене, руки за спиной. Все врачи уже ушли. Идут мимо трое «зелёненьких», один смеётся: «Прикиньте, заглядываю на медчасть, а там заключённого забыли! Прикиньте, какой у нас тут бардак!».
Когда меня всё же завели к терапевту, она глянула на меня и выдала: «Я тебе температуру мерить не буду, ты на глаз на постельный режим не выглядишь!».
От ледяной воды (прямо как из колодца) и горячей тюремной еды, которую нужно было есть быстро, у меня потрескались зубы, повылетали пломбы. Слух начинал ухудшаться. На мои заявления к лору не реагировали четыре месяца. Самое смешное, что в это время по пропагандистскому телевизору крутили: «А в Латвии заключённым не дают обратиться к врачам! Заявлениями заключённых подтираются!». Это выражение — «всё как в Латвии» — тогда заиграло для нас новыми красками».
Суд: белорусская песня как экстремизм
На протяжении судебного процесса доказательства и аргументы защиты не учитывались. Музыкальная деятельность была квалифицирована как преступление против государства.
«Суд напоминал советские 30‑е годы: не важно, что ты сделал и сделал ли вообще. Сказано расстрелять — расстрелять. Это был не суд, а общение с роботами: у них стоит программа «1, 2, 3, 4», и абсолютно не важно, что ты им говоришь.
Сама прокурор заявляла: чтобы обвинить, нужно доказать намерение и осознание. Меня же обвиняли во «вступлении» в Совет культуры. Я отвечал: я даже не знаю её состав! В любой стране это должны были бы доказывать, а у нас просто проигнорировали. Зато в КГБ заставили подписать бумажку, что я «группировал для расшатывания конституционного строя» тем, что пел народные песни. Этого им хватило.
То есть официально я осуждён за то, что записал альбом песен на белорусских народных инструментах.
Силовики зацепились за помощь от Совета культуры, но разве эту смешную сумму можно назвать деньгами на запись? Это в основном средства из моего кармана и кармана моих слушателей. Фолк — это не рэп и не попса, здесь не заработаешь. Это создание корней и столпов культуры, дотационная деятельность.
В альбоме 13 треков. Это известные песни из репертуара, например, «Песняров», а также уникальные региональные народные песни. В нём нет ничего экстремистского! Но то, что должно бы звучать с государственных телеканалов, для властей стало прямым доказательством преступления».
Сегодняшний день и будущее
Алесь вместе с другими политзаключёнными был помилован 16 сентября 2026 года в результате переговоров спецпосланника США Джона Коула с Лукашенко. После освобождения и принудительной депортации Алесь оказался в Варшаве. Теперь он сосредоточен на восстановлении здоровья и подготовке к выпуску альбома, который стал причиной его заключения.
«Сейчас я в Варшаве, пока делаю документы. Приглашайте меня на квартирники — приеду с радостью, пообщаемся, поговорим.
Нужно пройти врачей, сделать МРТ, посмотреть, что со слухом. Потерять слух музыканту — это трагедия. Как-нибудь справлюсь. Если что, буду играть в Бетховена, но хотелось бы сохранить то, что есть.
А мой альбом на 13 треков, сделанные уникальные региональные варианты известных песен, уже готов. Планировали выпустить его на прошлый Новый год. Ну, опоздаем на год. Выйдет осенью. Возможно, аккурат на юбилей моего задержания».
Комментарии
Думай це